– Ты хочешь сохранить им жизнь? – удивленно икнул один из братьев.
– Ссанье ослиное, нет, конечно! – смутился Коваль. – Но это потом. Сначала выбью зубы…
Братья принялись спорить. Я подумал, что, если уж кто и вломит людям Бато, так это Псы Гарготты – единственные умельцы похода.
– В любом случае оно того стоило, – сказал я то ли Руту, то ли всему отряду.
После этих слов я отправился ко сну. Кутаясь в одеяло и шерстяной плащ, я предвкушал, как мы поделим улов из лагеря. И улыбался, отвернувшись от костра. Такая слава была мне по душе. Никаких мертвых детей, взяток сержантам. Верность присяге, честный бой по уму и достойная награда. А еще я не сказал ни слова лжи.
Засыпая, я чувствовал себя тем человеком, которым и мечтал стать.
Я раскрыл ставни и подставил лицо весеннему ветру. Воснийские холмы покрылись зеленью. Высились вдали: знакомые, старые-старые, желанные. Покоренные. Признавшие мое право.
Иначе с чего бы мне ходить здесь по-хозяйски, расправив плечи? Ошибки быть не может. Это мой дом. Неброские деревянные стены, несколько овечьих шкур в спальне, по которым так приятно ходить босиком. Запах свежей сосны – новая мебель для обеденной. На стульях уже расположились гости, и вот-вот нам принесут вина с перченой кабаниной.
Я вытянул руку и хотел поприветствовать их. Заиграла походная свирель. Слова застряли в горле. Я не узнавал лиц.
Звал ли я их на пиршество? Мои ли это соседи, друзья, близкие?
– Ты неосторожен, – послышался знакомый шепот за спиной.
Позади никого не оказалось. Почему-то я почувствовал, что мне нужно бежать. Я свернул в коридоре, озираясь. Заспешил прочь.
– Смотри под ноги, милый. – Именно так и звучит голос, которому невозможно противиться. Женственный, нежный, бесконечно любящий, родной. – Один шаг, второй. Берегись!
Из пола вылез старый гвоздь. Кривой, но все еще острый.
– Кто эти люди позади тебя? – Шепот звучал все тревожнее.
Я коснулся стены, нашел в ней опору. Обернулся. Женщины и мужчины со страшными улыбками приближались ко мне, протягивали руки. Воснийцы, эританцы. Гости из обеденной.
Валун с рыбьими глазами. Мародеры с пустой телегой. Налысо бритая женщина с ножом. Пьяница со светлыми грязными волосами.
– И это – твои друзья?
Посреди коридора стояла мать с заплаканным лицом. Казалось, она всю жизнь пыталась спрятать свое несчастье. А я все равно видел, чувствовал, понимал.
– Мир вокруг обезумел. – Мирем притянула меня к себе. – Останься. Будь рядом, и тебе больше никогда не будет страшно.
Холодные зимы и голод. Ушлые торговцы, серый стяг и запах крови с желчью.
– Я уже ушел, – вспомнил я и аккуратно высвободился из материнских объятий.
Стены давили. Лица почившей родни, вышитой на семейном гобелене, будто спрашивали: «Как ты мог?»
Кто-то прибил толстые доски к парадной двери, ведущей в палисадник. Как в тот день, во время мятежа. Заколоченная дверь ждала меня и на кухне – вместо черного хода для слуг.
«Твой дом здесь. Здесь!»
Из поместья не было выхода. Я вернулся обратно и больше никогда не выберусь наружу.
Окна захлопывались, стоило мне подойти ближе, и в их скрипе отчетливо слышалось: «Как ты посмел?»
Куда бы я ни пошел, мать следовала за мной по пятам. Шаг в шаг.
Будто я вол, а она и ее горе – моя ноша.
– Вернись, вернись. Посмотри, как ему плохо, – всхлипнула матушка и показала на сгорбленную фигуру в углу.
Я узнал его по широким плечам и кривому шраму на затылке. Палач. Буджун Тахари. Он повернулся к нам с матерью, встал во весь рост.
На его руках лежал мертвый ребенок. Мальчишка. Мой самый старший брат. Я не знал его имени, не видел лица. Ему было пять или шесть, когда…
– Чего тебе еще надо?! Ну же, веселись, улыбайся. Будь счастлив в этой клетке! – гаркнул отец, почти выплевывая слова.
Я пытался понять, что случилось с братом. Пытался понять, при чем тут я.
– Ты можешь, – с ненавистью завизжал мертвец, обнажая зубы.
На детском теле не было ни крови, ни ушибов. Просто неосторожное мертвое дитя.
– Ты должен!
Я сделал шаг назад. Споткнулся. Зацепился рукой за дверной косяк. Развернулся и бросился прочь. Мне крикнули вслед голосом отца:
– Только попробуй подохнуть, неблагодарный щенок!
От поместья осталась лишь серая мгла и россыпь звезд.
Вскочив с постели, я выругался. Потер лицо. Странное дело: когда при жизни чувствуешь себя почти мертвецом, снятся удивительно живые сны. Даже на самой паршивой кровати.
Кисти рук подмерзли, а еще я отлежал правую. Нащупал свои вещи в темноте. Развинтил крышку фляги непослушными пальцами и выпил все вино, что оставил на завтра.
Я вспомнил, как отец последний раз обнимал меня в детстве. В пять лет, кажется. Лучшее время для опасного любопытства. Тогда я навернулся с забора и повредил руку. На мой крик сбежалась половина слуг и лично Буджун Тахари. Плакал я недолго. Отец обнимал так крепко и долго, что чуть не задушил.
– Больной ублюдок, – прошептал я ночи и еще долго пытался уснуть.
Утреннее солнце приласкало лес, показав следы ночной бойни во всей красе. Разворошенный лагерь врагов, раскиданные пожитки, голодных птиц и их трапезу, согнанный скот, застреленного скакуна, а вернее то, что от него осталось за ночь…
За первый день дороги мы прикончили то, что удалось присвоить после лесной засады. А поживиться в лагере не удалось. Сержант сразу же велел притащить все телеги к главному складу и поставил серьезный дозор. Конечно, оговорили, что два отряда на охране – это на случай разбойников. Но все понимали, что куда хуже разбойников – толпа истощенных солдат.
Наутро кого-то высекли за пьянство и расход пайка. Нам оставалось сожалеть, что в дозор не поставили капрала Гвона. Впрочем, будь я на месте сержанта, этого пропойцу я бы не поставил охранять и плесневелый хлеб.
В общем, нам оставалось подчистить то, что не присвоил сержант во славу второго похода. Этим мы и занялись.
– Все. Васко, кого увидишь – свисти, усек?
Руш вбила последний колышек, разделивший нас с другой частью отряда. Триумф на ее лице смотрелся дико. Милое личико на фоне поклеванных тел. Как назло, ветер дул в мою сторону.
– А хорошо перепало. Нехило, – присвистнул Васко, проверив свой колышек на другом краю поляны.
«По крайней мере, он хотя бы умеет свистеть. Пусть и не вовремя».
Карий мирно щипал травку между двух мертвецов.
– Лучше местечка не придумаешь. Вот энто схрон, – крикнул нам Васко еще раз и с почтением посмотрел на трупы.
Я вздохнул. Рут последнее время предпочитал компанию Кереха. А может, Гвону просто нравилось постоянно нас разделять, будто по отдельности мы приносили больше пользы.
– Все-таки, похоже, это были наемники. – Я поморщился, осматриваясь.
Васко неудачно сплюнул в траву и стал вытирать подбородок ладонью.
– А дрались хуже крестьян.
– Может, в этом краю разницы и нет, – я пожал плечами.
Руш гаркнула очень громко, несмотря на заложенный нос:
– Языками потом поработаете. Есть дело!
Эти слова напомнили мне о самой неприятной части похода. Об этом не говорили в академии Стэкхола. И тем более не пели в чертовых балладах.
– Видел бы меня наставник! – я усмехнулся. – Почетный мародер Его Величества…
Руш уже закидывала мотки веревок и собранное оружие в телегу. Я с неохотой взялся за связку хвороста. Тяжелый труд никогда не мешает жалобам. Напротив, лишь способствует.
– Я не только не подписывался под этим делом. – Выдохнув после ноши, я вытер пот со лба. Пальцы и запястье так до конца и не зажили, а ладони пощипывало после грубой работы. – Даже предположить не мог, что все так обернется.
– Дурной ты, неженка. Какие мародеры? Мы тут не обираем чужих покойничков…
– Обидно, – вклинился Васко.
– Не то слово, – оторва явно наслаждалась, – это наши мертвецы! Собственноручно изготовленные!
Никто не проявил сочувствия. Руш переворачивала доски в лагере и проходила ножом в стыках, пытаясь найти заначку. Васко что-то насвистывал себе под нос и постоянно почесывался. Я вспомнил, что этот зуд длился уже несколько дней. Поморщившись, я решил держаться в стороне.
У оторвы и правда был нюх на золото: мы выбрали лучший угол для наживы. Осмотрев весь отрезок земли, я прикинул, как много мы получим с этой стычки. Цена выходила за сотню золотом. А если прибавить снаряжение и пожитки мертвецов…
В двух сотнях шагов от нас суетился Гвон с Амилом и братьями. Из-за полосы леса я не слышал, как капрал ругает эританца, но видел это по его широким жестам. Зря. Толку ругаться? Теперь, когда мы схватили одного из отпрысков Бато, военная слава и прибыток ждали нас впереди.
Весь его долбаный замок, конечно, стоял на гиблом всхолмье. Но держался на благосклонности десятка человек и одном большом секрете. Как только мы укрепимся здесь…
– Эй, умник, чего застрял? – Как я следил за отрядом, так и отряд не давал мне поблажек.
Я вздохнул и подошел к первому колышку. Мертвец смотрел на меня пустыми глазами. Кажется, будто он пролежал здесь всю ночь, умирая. А мне теперь предстояло его раздеть и оставить на милость птицам. Легко ему: уже ничего не надо помнить или стыдиться. Как скоро я забуду его, того ребенка на переправе и…
И чертову Сьюз, будь она неладна со своими родинками, острыми ключицами, острым языком и нравом! Неудивительно, что я так глупо попался. Матушка всегда говорила, что меня привлекали острые предметы.
– Дьявол! – Я посмотрел на мертвеца, чтобы отвлечься.
Со стороны леса послышались тяжелые шаги. И мерный железный лязг. Ни один из нашего отряда так не шумел и тем более не носил кирасы с кольчугой. Я обернулся.
– Васко, ты вроде как должен засвистеть? – уточнил я, не поворачиваясь к гостям спиной.
Четыре хорошо снаряженных солдата двигались к нам и не думали сворачивать. За ними тащилась пара коней – по одному на телегу. Присмотревшись, я заметил у гостей серые подштанники. Восходы, наши. Все обошлось…