– Ага, ага. Состаришься, – закивал его сосед. – Пришли, проучили энтих…
Я растерялся:
– Но… зачем? Разве мы не получили все, что могли?
Слишком сложные вопросы увечили воснийские лица. Первым сообразил тот, что вел мула с телегой:
– Не, а чегой они заврались? Теперича будут знать! Коли есть зерно, так говори, куда упрятал. Верно я говорю?
Увальни Митыги во всем подпевали друг другу. Во всякой низости. И здесь не оплошали.
Я не спрашивал: «Откуда вы узнали, что в селах лгут?» Чего тут спрашивать. Вот он я, стою рядом. Победитель.
Может ли вообще на войне быть другая слава? Как ни старайся, все равно выйдешь палачом. Я молча стоял и смотрел на парней Митыги. Не находил слов.
– Кажись, кто-то недоволен, – буркнул увалень своему соседу. Верх сообразительности.
Семеро крепких ублюдков. Плохое число, паршивый расклад. Зачем я пришел сюда? Читать проповедь, получить извинения за смерть незнакомых мне крестьян? Очистить свое имя? Объяснить, что кто-то должен возделывать землю, чтобы эти ублюдки могли повоевать?
– Дело ясное, – мрачно сплюнул себе под ноги восниец с крупной ряхой. – Над было тебе с нами держаться, так бы и перепало. Теперь уж поздно…
Держаться с этими ублюдками? Да между нами – пропасть! Как управлять такими людьми? Людьми ли?..
– С твоим капралом и старика не вздернешь без спросу, – кивнул старший из отребья, – не свезло тебе.
– Гвон, да? Отец у него при храме жил, вот и чудной…
Когда-то я презирал пьянство. В те времена я еще не был знаком с воснийской солдатней. Правая рука лежала слишком близко к керчетте. Я увел ее в сторону.
«Никакой чертовой спешки. Ничего хорошего из спешки еще не выходило. Я не дурак и усвоил уроки Воснии. Сейчас я уйду и…»
Один из ублюдков подошел ко мне и по-хозяйски похлопал по плечу. Грязной рукой, которой убивал безоружных.
– Не кисни. По пути два села обещали. Там баб еще больше, говорят.
Надо было уходить прочь. Ноги меня совершенно не слушались. Да и слов не нашлось.
Как долго я буду жить немым?
– Бабы-то ладно, а вот их дочки…
Я схватил чужую руку и повернул так, что в локте хрустнуло.
– А-а-и-и!
Скоты в человеческом облике падали на землю так же, как и простые люди, стоило им что-нибудь вывихнуть или сломать.
– Ты че, ты че творишь-то?! – рябой сосед закричал не от боли. Я исправил это дело – разбил ему лицо локтем.
От меня отшатнулись.
– Да вы хуже сраных палачей! – я повысил голос, отпихнул от себя еще одного ублюдка.
Стало легче. Как легко говорить то, что крутится на языке! Я успел глубоко вдохнуть, почувствовать вкус свободы. Той жизни, о которой мечтал.
И как сложно, мать его, принимать последствия.
– Ну, сука, – хрустнул кулаками увалень, который вблизи оказался чуточку шире, чем мерещилось издалека. – Ты отсюда по земле ползти будешь…
Меня обошли с четырех сторон. Кажется, я успел ударить еще пару раз – в ухо и по челюсти – до того, как увидел сначала землю, потом небо, а затем – темноту.
Через глухой стук ударов я услышал только одну фразу:
– И этот чудной: каков капрал, таковы у негой и люди…
Боль под ребрами, удары по хребту и воснийская пыль в ноздрях. Темень, проблески света и чужие сапоги. Ничего хорошего не выходило из спешки.
Кто-то свистнул так громко, что в ушах зазвенело. Я прикрыл лицо рукой, но драка уже кончилась.
– Ой-ой, – испуганно охнули за моей спиной.
Отдышавшись, я приподнялся с земли и увидел ноги знакомой кобылы. Пегая, а значит…
– Вам что, устав не писан? – заносчиво спросил бастард.
Увальни Митыги чуть разошлись. Разошлись, качаясь, будто выпили. Все кругом плыло. Один из ублюдков оправдывался, вытянув руки вдоль тела.
– Милорд… э-э… да мы тут, видите ли…
– Вижу. Прочь! – Всадник положил ладонь ближе к оружию.
Может, дело было вовсе не в «милорде» и не в отличном клинке на его поясе. Бастард заявился не один. Увальней как ветром сдуло. Я хотел подняться с земли легко и непринужденно, но что-то пошло не так.
«Чертова спешка», – подумал я, снова вернувшись в исходное положение.
– Помогите ему. Ну.
Мне подали руку. Я так разозлился, что оттолкнул ее и поднялся сам.
– Это тебе тоже сержант подсказал? – спросил бастард с самым заносчивым видом из всех возможных.
Я попробовал распрямиться. Чертовы ребра. Сохранить достоинство получилось только в одном – я отряхнул одежду, стоя на своих двоих.
– Нет. – В горле першило. Похоже, я успел глотнуть пыли.
– И чего ты взъелся? Обычное дело. – Бастард направил кобылу поближе, будто сам захотел подключиться к побоям. – Ах да. Первый раз в Воснии…
Память у бастарда все-таки была неплохая. А соображал он, как и все в Восходах, очень худо. Я вытер пыль с волос, отряхнул руки. Мир перестал качаться.
– С такими друзьями врагов не надо. Вся работа – псу под хвост. – Я потирал ушибленный бок. Делалось только больнее.
– С чего бы?
В Воснии не понимали языка чести, добра или сострадания. Я сплюнул грязь и кровь на дорогу. Постарался перевести с человеческого на воснийский – язык алчности и шкурного интереса.
– До Волока слух дойдет раньше, чем мы встанем перед воротами. Не будем же мы брать город в осаду, чтобы обменять товар?
Тем более клубы дыма отлично видны с той мельницы на холме, недалеко от города. Может, теплая встреча нам уже обеспечена. Бастард поморщился, почесал неровную бородку и посмотрел вдаль.
– Слухи слухами, а торговать это еще никому не помешало.
Мне показалось, что бастард верит в это еще меньше, чем я сам. Так оно и бывает, когда стараешься выглядеть благороднее, чем ты есть.
Меня разбудила чужая суета: громкие голоса, чей-то крик, лязг металла и глухие удары.
– Тащи его, тащи! – В голосе солдата звучал неподдельный азарт.
Кто-то встречал утро с восторгом? Чудеса. Я с неохотой приподнялся на локтях, осмотрелся. Лагерь не грабили, к нам не пришла война, и на вид все было как обычно. Мой приятель сидел в извечном положении – над котлом. И чистил корневища, самые тонкие и неаппетитные. Те, что остались, и те, которые мы будем вынуждены жевать по дороге к Волоку.
Крик повторился. Рут выглядел подозрительно спокойным.
– Что происходит? – Я потер глаза, не до конца проснувшись.
– Доброе утро, – Рут тепло улыбнулся. – Это повешение.
И все-таки необычного в лагере оказалось больше. Керех не играл на свирели, капрал не шатался вдоль ящиков, мешая работать. В общем-то, никого, кроме меня и Рута, у вещей не осталось.
– Кого? – Я встал с постели и пошевелил озябшими пальцами. – За что?
Рут вытер землю с лезвия о штанину, шустро покрошил остатки корневища в котел и неспешно начал рассказывать:
– О, слушай, тебе понравится! Закрыли мы на ночь припасы, хорошенько, от души. Капральские, ясно как день, – наши-то пусть забирает кто хошь…
– Покороче, – поморщился я и приподнялся на носках, чтобы посмотреть вдаль. Где-то за палатками старших собиралась толпа.
– Ну и не выдержал кто-то. – Рут цыкнул зубом, срезал заусенец с большого пальца и прихватил ранку губами. Видимо, не помогло. Рут подул на розовую полоску у ногтя и продолжил: – Наутро не досчитались. Да не абы чего, а сушеного мяса! Стали искать.
Я оглянулся на свои вещи. Похоже, и там покопались.
– Нашли – ты не поверишь! – у Амила. – Рут явно не переживал. Поднял глаза на меня, отвлекшись от котла. – Теперь нас, выходит, будет девять.
Кажется, и на меня напал зуд – я потер затылок. Рут занимался делом и точно не ждал, пока я рассмеюсь или похвалю его за остроумие. Совсем не похоже на шутку.
– Амил?.. Да какому дураку в голову придет красть припасы, когда можно просто одолжить или попросить? – Я потер переносицу. – Тем более что через пару дней мы все…
– А ты высокого мнения о людях, – дипломатично заметил Рут.
Толпа явно ширилась. А где она еще может собираться в столь раннее утро, как не у эшафота? Вряд ли капралы решили раздать все награбленное бесплатно.
– Так, погоди, – я с неверием посмотрел в сторону леса. – Амила вешают? – Рут кивнул. – Вон там? – Еще один кивок. – За пару ломтей долбаного мяса?!
Последний вопрос явно был лишним. Я в спешке свернул одеяло.
– Какого дьявола меня не разбудили?
– Ты лег позже всех и…
– Это же произвол, Рут!
– Мы под флагом, а ты чего ожидал? Тут иногда, знаешь ли, убивают и вешают. – Приятель отправил кусок корешка за щеку. Ничто на свете не могло испортить ему аппетит. – Думаю, из парня решили сделать пример.
Все-таки я ни черта не знал о воснийской войне. Проклятая резня, где бьют и своих, и чужих без разбора.
– Какой, к дьяволу, пример? Идем.
– Э нет, – возразил мой оруженосец. – Меня попросили сторожить ве…
Я отправился к южному крылу лагеря – у края леса собиралась толпа. Рут чертыхнулся, припомнил матушку и все-таки подчинился.
– Я-то пойду. Но все украдут, вот увидишь, – буркнул он, держась за моей спиной. – И будем варить твой ремень, слышишь?..
Мы быстро миновали последний ряд палаток: с холма спускаться всегда легче. На краю лагеря, поодаль от елей, стоял дуб. Хороший, раскидистый, с крепкими ветками. Где еще вешать людей? На скорую руку, без суда…
Солдаты сбились в кольцо. По их довольным лицам нельзя было предположить, что повешение остановит кражи. Казалось, будто каждый только и ждет, что вешать будут трижды на дню. «Главное – не меня», – говорили улыбки на грязных рожах.
Я распихивал воснийцев локтем, пробиваясь к центру, а Рут извинялся и похлопывал самых обиженных по плечу. За крепкими спинами в кольчугах, кожанках и в стеганом доспехе я не видел осужденного.
– Может, это вовсе не Амила схватили? – с надеждой сказал я, продолжая двигаться к дубу.
Рут хмыкнул за спиной:
– А кого, святую матушку? Капрала?..