Я дернулся и схватил куртизанку за руку. Остановил, повернулся на бок. Несколько долгих мгновений мы с Селеной смотрели друг на друга.
– Что случилось? – Ее голос был мягким, но даже так в нем слышался страх.
Руки и тело подчинялись мне, голова вовсе не шла кругом, как казалось минуту назад. А в руках Селены не было ни оружия, ни удавки. Я разжал пальцы.
– Нет, ничего. Прости. – Я вернул голову на подушку, выдохнул: – И, пожалуйста, продолжай.
Вовсе это не отрава, не колдовство и не болезнь. Просто я и правда страшно устал.
В городе всегда теплее, чем в забытой глуши. А может, это я так согрелся и двойной шерстяной подклад делал свое дело. Хорошая вещь – новая одежда по погоде!
Редкие факелы красили ночь. Словно маяки для заблудших кораблей, они мерцали на углах, подводили оранжевым ставни и навесы. Вели к лучшим частям Волока – туда, где не стихали песни, стоны блаженства, скрипы кроватей…
Как же я скучал по гостеприимству и весу монет в кармане! Одно всегда сочеталось с другим. Желудок тянуло от тяжелой пищи, а кожа дышала, очистившись от грязи. Лучше счастья и не придумаешь. Я был чист, обласкан, хорошо одет и снова не так беден.
– Лэ-эйн! – нараспев произнес какой-то солдат из друзей бастарда. Я только сдержанно кивнул – и восниец мигом пристал к кому-то другому.
Я и забыл о том, что случалось там, за стенами: на проселочных дорогах, у переправы, под ветвями дуба, в комнате «Сухопутки»…
Ноги несли меня по чужому городу. Старые шрамы разгладятся, синяки пропадут, чужое хамство забудется, как сходит дорожная грязь после мыльни.
– Свой флаг. Наш флаг. Нашел ли?
Я прищурился, уставившись в темноту. На улице шатались люди – наши, с Восходов. Пьяные, развеселые. Шумели. Не слышали того же, что слышал я. Или делали вид, что не слышали.
– Твой ли? Твой? – шелестела тьма между домами. – Дом, где флаг?
Я застыл. Мимо меня прошел крупный восниец, кто-то из ребят Митыги. Пихнул плечом:
– С дороги, щ-щенок!
В ином случае я бы ответил, огрызнулся, ввязался в драку. Но я смотрел в черноту между покосившимся домом и закрытой курильней. И не мог сделать ни шагу. Факелы не светили в этой стороне, у поворота. А я все равно ее видел.
Старое бледное лицо без глаз. Старуха в черном балахоне. Она преследовала меня даже здесь, в неделях пути от Крига.
– Нет, – шепнул я. – Нет-нет…
Так не бывает. Не должно быть.
Я помнил, как вышел на улицу трезвым. Три раза я ущипнул себя у запястья левой. Тщетно. Старуха не исчезала: зависла над землей, чернее ночи, и улыбалась. Я стиснул зубы и как следует ударил себя по лицу со всей силы, от души.
– А-ау, – промычал я и потер щеку рукой. Получилось даже слишком.
– Скоро, скорее. – Из тьмы показалась ладонь. А вернее, белые кости. Фаланги. Если что и могло держать их там вместе, то только непроглядная тьма, первобытный мрак. – Спеши!
На улице все стихло. Я не знал, как долго мы стояли вот так, друг напротив друга, и сделал ли я шаг навстречу. Люди пропали, будто растворились, рухнули под землю, не оставив и следа.
В городе стоял запах сырости, горелого тряпья. Скорой неотвратимой беды. Хуже, чем все то, что я повидал до этого. Огни замерли, за ними остановился танец теней. Вся жизнь утекала из города. Дерево, которое станет черным. Щепки. Хохот и хруст, колода. Топор мясника разделяет позвонки. Люди, которые скоро станут вещами, брошенными на щебне. Серые, сами как щебень. Под моими ногами.
– Во имя твое, – прошептала старуха и улыбнулась.
Я не помнил, как нашел силы отвернуться. Как побежал. Как и обо что содрал ладони, когда оказался у городских ворот. Солдаты озирались, провожали взглядом, окликали.
– Эй, парень, там че – пожар? – захохотал кто-то мне вслед.
Он-то не видел ничего хуже долбаного пожара.
Постоялый двор у ворот, узкая тропинка между закрытой лавкой и нужником, широкий проход у сторожки, храп гвардейцев, смех куртизанок. Грязь под ногами, подмерзшая воснийская трава, следы от подков. И никакого чертового щебня.
Я отдышался, опершись спиной на стену. Легкие мерзли от осеннего воздуха, сердце колотилось, побитые ребра снова ныли. А значит, я не спал и был все еще жив.
Неплохо для начала.
Обернувшись, я не увидел никакой старухи, костей или черной мглы. Огонь факелов освещал ночь. У питейной матерились солдаты.
– Дьявол, – произнес я тихо-тихо. Возможно, это именно он и был. Может, в Воснии и дьявол – женщина.
Вот тут-то мне и захотелось страшно напиться. Я залез в кошелек на поясе, перебрал монеты, вздохнул. Негусто. Это меня так обчистили или я потерял счет? Скорее второе. Все-таки ласка и хороший ужин у дикарей стоят дороже.
Похоже, мой приятель и капрал куда лучше приспособились к Воснии. Я отправился к конюшне, намереваясь забрать еще пять серебряков. Мой новый дар алтарю пьянства. Никакой экономии у меня не выйдет с такими делами.
У конюшни никого не было.
– Эй, Васко? – я спросил темноту. Может, ублюдок просто решил отлить и вовсе не бросил наши пожитки без присмотра в ночи, в пригороде, где шляется всякий сброд…
Тишина, если не считать хора голосов у забегаловки по ту сторону стены.
– Васко, твою мать!
В конюшне что-то стукнуло и упало на землю. Зазвенели монеты, зачавкала грязь – кто-то побежал к выходу. Кто-то в два раза меньше или легче, чем любой братец с низин. Я ринулся навстречу, вытягивая керчетту на ходу.
Подоспел вовремя – мы столкнулись.
– Ах! – воскликнул мальчишка, поднял руки, и на землю посыпались чьи-то вещи.
Я схватил вора одной левой, вернув керчетту на место. Толкнул паренька в стену. Мы тщательно пригляделись друг к другу в полутьме. Мальчишку я совершенно не узнавал. Я задал самый глупый вопрос, который можно задать незнакомцу в ночи:
– Ты чего здесь забыл, парень?
Мальчишка совсем опешил. Засуетился, попробовал скинуть мою руку, но явно слишком ценил рубаху – я крепко держал его за ворот.
– Не троньте! Это не я! – взвизгнул вор, как поросенок, отлученный от матери.
– Что – не ты? – теперь и я косился на него в удивлении. – Не ты ходишь здесь в темноте, звенишь чужими монетами? Или не ты говоришь со мной?
Парень так удивился, что отвесил челюсть. Я подбил итог:
– Сейчас ты соберешь все, что разбросал, – я бегло осмотрел стойла, пытаясь высмотреть, нет ли у мальчишки приятелей, – и вернешь на место. Слышишь?
Глаза мальчишки распахнулись в таком ужасе, будто я попросил его снять штаны и отгрызть себе ногу.
– Нет, не… это не я! – почти крикнул он.
– Я что, по-твоему, слепой?!
Мальчишка не смотрел мне в глаза. Он резко обернулся в сторону стойла и поджал губы. Его затрясло.
– Вперед. Я не шучу.
Тут-то парень и начал брыкаться, забыв про ценность рубахи. Больно пнул меня в колено, а затем пытался попасть выше, как последний подонок. Я с силой толкнул его в стену:
– Да ты обезумел! Верни все на место, и я тебя отпущу, даю слово! Эй…
И тут я заметил, что мои штаны перепачканы кровью. Ровно в том месте, где меня задели ботинком. В полутьме я и правда хуже слепого.
Паршивый расклад.
– Эй, Васко? – Мой голос дрогнул. Тишина. Я спросил мальчишку: – Он там? – Молчание. – Значит, так. Еще раз меня ударишь, и я тебе ноги переломаю. Идем.
Прихватив вора за шиворот, я потащил его вдоль стойл. Возле сена блеснула сталь – окровавленный нож. А лежал он…
– Пусти, пусти! – почти плакал мальчишка, но пинаться больше не смел.
Я молча подтащил вора к брошенному оружию, наплевав на треск рубахи и мольбы. Проклятый кинжал лежал у стойла. Похоже, его так и сбросили – с багровым следом на клинке. Кинжал настолько перепачкался в крови, что и дураку ясно: им убивали. И убивали совсем недавно.
Кони высунули морды, проснувшись от шума, и я растерянно осмотрелся. Человеческого тела нигде не было, как и следов, что его куда-то тащили. Должна же остаться хотя бы полоса крови, так?
Под крышей было только сено, навоз, разбросанные монеты…
– Ни черта не понимаю, – пробормотал я, подтянул мальчишку ближе. Посмотрел на конюшню еще раз. Что-то не так. Что?
Стойла, насыпь, тишина, факел у входа, пожитки, кони… Все на месте? Нет. Среди скакунов я не заметил ни одного с белым окрасом.
Еще четыре шага вперед. Любопытная гнедая лошадь высунула морду и попыталась пожевать меня за рукав.
– Пустите! Я закричу, – мальчишка, вопреки своим обещаниям, начал шептать.
Я его не слушал. Сердце забилось о ребра.
– Карий?
Днем я закрыл его за пятой дверью по левой стороне. Засов на ней отодвинули и так и бросили, будто моего скакуна украли или он отправился погулять.
Я подцепил дверь в стойло сапогом, потянул на себя.
– О дьявол…
Мой конь остался на месте. Лежал в соломе, будто спал. Только лошади чаще дремлют стоя. Когда-то белая грудь потемнела, сделавшись черной. Потемнели и мощные породистые ноги, почти до самых копыт.
Я медленно вдохнул. С силой усадил мальчишку на окровавленное сено, а сам опустился на одно колено, чтобы прикоснуться к телу мерина. Еще теплое. Минут десять назад оно было полно жизни. Кровь только-только впиталась в солому и начала уходить к земле. Удивительно, сколько крови в одном коне.
– Это не я, не я, слышите?..
Мальчишка вскочил и попятился к стене. Я медленно поднялся, одернул штаны. Вдох. Выдох.
– Кто?
– Я не видел, клянусь! – заревел мальчишка. И не смотрел мне в глаза.
Я посмотрел на Карего, стараясь не видеть перерезанного горла и доброй, ни в чем не повинной морды. На крупе вырезали какой-то символ. Я снова наклонился, чтобы на ощупь понять главные линии. Кривой крест в круге, две точки. «Порядок». Самый мирный город Воснии. Симон, Вард.
– Пустите, прошу вас!
От смерти Карего прошло не более десяти минут. Достаточно, чтобы обшарить седельные сумки, выбрать серебро с медью…