Я посмотрел на бойницу справа. В ней что-то поблескивало – стрела, нагрудник, латная перчатка?..
Когда Бато заговорил вновь, я чуть не дернулся от резкого громкого звука:
– Ты либо храбрец, либо глупее, чем я полагал. Пришел под стены и предлагаешь положиться на твое слово?
Наверху зашептались. Похоже, защитники замка не приняли однозначного решения о том, стоит ли сражаться за гиблое дело. И стоит ли верить в милосердие Восходов.
– А на мое слово и не стоит полагаться. – Я все так же улыбался. Бастард одернул меня за рукав. – Есть вещи надежнее слов. – Я повернулся к холму на западе и вскинул руку. – Мы отведем войско от стен, скажем, вот на тот холм – у вас будет время увести людей.
Бато почему-то не воспрянул духом – так же угрюмо молчал.
– Мы не успеем догнать вас при всем желании. – Я развел руками. Казалось, звучат очевидные вещи. – С хорошим отрывом, конница…
– У нас почти не осталось лошадей, и ты это знаешь.
Я улыбнулся шире, как можно добродушнее.
– Это вопрос решаемый. Было бы желание…
– И куда же мы пойдем, чужеземец? – перебил меня Бато.
Его недовольство подхватили на стенах:
– К твоей мамаше под юбку?
– В сраный Оксол или в сраные болота?
Пусть ругаются. Это лучше, чем стрела в черепе. Я подождал, пока гвалт стихнет. Переглянулся с бастардом: терпение Эдельберта давно кончилось. Только лучники в башне заставляли его молчать.
– Так что, куда нам податься, мальчик? Может, ты знаешь? – В голосе старика было больше издевки, чем горя.
Мне не было нужды убеждать его. Самое главное – убедить солдат.
– Куда-нибудь, где нет войны. Куда-нибудь, где ваши семьи уцелеют!
– Уцелеют без земли и крова?! Погибнут чуть позже от голода, в нищете? – издевательски посмеялся Бато. – Щедрое предложение.
– Конечно, вы можете остаться, – я кивнул на свежие пни у подножья холма. – И будет бойня. – Старый упертый осел даже не представлял, как я устал говорить вещи, понятные и ребенку. – Нас пять сотен. Рано или поздно эти стены падут.
Я дал защитникам время подумать. Несколько стрелков у башни переглянулись. Я добавил чуть громче:
– Этот замок был построен для ваших людей. Для их семей. Отлично построен, здесь я не стану спорить. Вот только требушет не видит различий между плохой стеной и стеной хорошей.
Слово «требушет» ударило в цель. Я увидел, как часть гарнизона выпучила глаза и стала перешептываться: должно быть, они не верили до последнего, что грядет настоящий штурм. Замок на гиблом всхолмье еще никогда не был в осаде.
Бато молчал. Я продолжил:
– Замки и города, села и дома – все строится для людей. В этом их суть, верно? Упростить жизнь, сделать ее лучше. – Стрелок рядом с Бато прищурился и поджал губы. – Вы же хотите потерять все и сразу. Отдать жизнь за горстку камней!
Кто-то не выдержал и взвыл:
– Это наш дом, наш, паршивые ублюдки, вы…
– Все можно отстроить! Землю – распахать и засеять вновь. – Я сделал шаг вперед. – Можно, если вы останетесь живы.
Надежда и вера в лучшее. Видит само двойное солнце, мне бы они тоже пригодились. Эдельберт гнусно улыбнулся, словно затеял страшную гадость, – по счастью, на него не смотрели. На стене шептались.
– Тебя хорошо научили лгать, мальчик с острова. – Бато постучал чем-то по каменным зубцам, и разговоры стихли. – Еще немного, и я бы сам захотел тебе поверить!
Было бы куда проще, если бы его столкнули со стены. До чего упрямый старик! Или бесконечно глупый. А может, я совершенно не понимал, чего на самом деле хочет Бато, гроза Волока.
– Но ложь есть ложь, и не более того. – Перчатка властно опустилась на кромку стены. – Я знаю про тебя все, мальчик с острова. Тебе нечего нам предложить.
«Всего-то жизнь и свободу. Какая мелочь! – я сдержал смех. – Это лучшие условия, которые только можно получить в безвыходной ситуации. Почему он даже не торгуется?»
Защитники и не думали спорить со спятившим Бато. Его окружение вернее домашних псов. Покорнее, чем телята. Он утащит с собой на дно весь гарнизон и их семьи.
– Первый раз вижу человека, который жаждет погибнуть за горстку камней. – Я прищурился: солнце било в глаза. – Все в Воснии бедны по-своему. Чего не хватает вам?
Кто-то шумно сплюнул, и плевок разбился недалеко от моих сапог. Я не сдвинулся с места. С бойниц послышался смех. Бато прошелся вдоль зубцов, мелькая в пропусках.
– Мне? – Бато снова посмеялся. – Мне! Вы слышали, парни? – Солдаты зловеще притихли. Бато поднял забрало еще выше, и я увидел его поседевшую бороду. – Скажи-ка, мальчик: все в этом мире пляшет вокруг тебя? Солнце, небо и земля?
Эдельберт тяжко вздохнул:
– Никак не пойму, при чем тут…
– Ты выучил наш язык, но не понял сути. О, я бы мог рассказать тебе кое-что о жизни в нашем краю. – Бато вдруг закашлялся, но быстро вернул голосу прежнюю силу: – Только, боюсь, ты уже потерял свое сердце.
Я в недоумении уставился на него. Сердце, язык, нравоучения. Старик просто морочил мне голову.
– Чего?..
– Ты знал, что мой прадед всю жизнь возводил мосты в этих землях? – снова отвлекся Бато. – Те самые, по которым вы пришли к нам.
Я пожал плечами. Мосты и мосты. В Изломе никто не кичился переправами, мостами или брусчаткой. Несколько лет учебы, камни, время и золото – и каждый сможет поставить мост.
– А дорога через Пеструю чащу? О-о, – мечтательно протянул старик, – я был еще совсем юн, когда мы проредили лес перед замком. Две дюжины лет – почти целая жизнь! – ушло на то, чтобы к каждому селу могла прибыть любая повозка. Я объездил весь край, искоренял разбой и проверял, как движется дело моего рода.
В Изломе дороги вели во все стороны – хорошие, ровные. Я чуть не рассмеялся, представив, как консулы бы хвалились, вспоминая такую мелочь. Вот только на материке и дорога считалась роскошью.
Голос Бато, раньше казавшийся слегка усталым, крепчал:
– Знал ли ты, что между Латунным озером и дальней степью цветут кустарники, которых не найти и на всем материке? – Эдельберт шагнул назад, чтобы рассмотреть или услышать Бато. – Их прозвали «Крыло грача». С тех пор как вы пожаловали к нам с юга, они отцвели уже дважды. Лепестки у «крыла» почти черного цвета, как уголь. Роса собирается на цветах и блестит, словно хрусталь на крашеном шелке. – Перчатка высунулась за стену и указала за наши спины. – Может, ты видел каменную арку на востоке от Волока, перед пещерами? Если проснуться на самом рассвете, можно поймать солнце в ее свод. – Бато почему-то замолчал. Все притихли, даже перестали шептаться.
Я осторожно добавил:
– Нет нужды прощаться с Волоком навсегда. Не пройдет и года, как все уляжется, и вы сможете…
Бато перебил меня:
– Я дал клятву вслед за своим отцом, что сохраню эти земли для людей Волока. Что ваши купцы будут колесить по местным дорогам как гости и что любой, кто явится к нам воевать, получит жесткий отпор. До последнего солдата. – Бато говорил так, словно вообще не знал, что он смертен. – Мое сердце здесь, мальчик с острова. – Шлем с перьями повернулся в сторону дальних холмов, где не было ни войска, ни штандартов. – Чужеземец, который бросил родной край… Нас с тобой лепили из разного теста.
Этот упрямый осел стоял там, смотрел на меня сверху вниз и говорил о верности, клятвах, людях и их земле, будто святой. Будто не обрек сотни на гибель из-за упрямства и чертовой гордыни. Говорил мне о лжи!
Ни о чем мы не договоримся, видит само солнце.
– Я жил в клетке с самого детства, – прорычал я. – У меня никогда не было настоящего дома!
– Потому ты пришел сжигать наши? – с тоской спросил Бато. В этот миг я почуял, что старику уже и не нужен ответ.
Упрямые ослы никогда не уступают и шага. Даже если все погибнут по их вине.
– Вы говорили, что знаете обо мне все, – я ухмыльнулся. – Тогда вы должны знать, ради чего я переплыл море. Но это вам неизвестно. Как неизвестно и о жизни в Воснии за пределами крепких стен. Сердце? Не было ни дня, когда моя доброта принесла бы что-то, кроме горя. – Я со злостью посмотрел наверх. – И тем не менее я поднялся сюда и снял шлем.
«И больше я этой ошибки не совершу».
Эдельберт поднял руки и вклинился в разговор, будто еще верил, что старика можно убедить:
– Предложение все еще в силе, хотите верьте, хотите – нет…
Голос Бато сорвался со стен к земле. Зычный, весьма пугающий. Этот голос мог отправить стрелы в любой момент.
– Слова. Доверие. У меня был хороший друг. Звали его Данган. Сэир Данган. – Я проглотил ком в горле. – Парень приехал строить дома и мосты. Рыл колодцы. Никому не причинил зла…
Я поднял лицо еще выше, чтобы его точно увидели со стены.
– И я приказал его отпустить!
– Это я тоже слышал. – Бато повернул голову налево, будто что-то высматривал, затем – направо. – И все же я что-то не вижу его среди живых.
«Чертовы идиоты!» – Я стиснул зубы. Ни на кого нельзя положиться в этом краю.
– Полагаю, тут тебе сказать нечего, – Бато пожал плечами.
Если я успею сделать еще три шага назад, быть может, я смогу укрыться от стрел и побежать вниз, придерживая шлем, не оборачиваясь, не…
– Мне жаль. – Я смотрел на шлем Бато, потому что так и не увидел его глаза. – Есть вещи, которые не исправить. Если бы я мог…
– Ты не можешь ничего, мальчик с острова. Ты веришь в сказки Долов и Восходов, придуманные для больших детей. Даже сейчас, стоя здесь, ты можешь еще меньше, чем мог сделать я, пока вы не отняли последний острог для вашего пастушка.
«Пастушка? Да старик спятил, уходит от одной темы к другой».
Эдельберт процедил сквозь зубы:
– Пустой треп это все. Бестолковщина…
Уж в чем-то мы были согласны. Старик, самый упрямый из ослов, который печется только о своей шкуре, стоял за стеной и пытался меня пристыдить. Выжил из ума.
Да и я не лучше. Задрал голову, как индюк, пытаюсь втолковать этому ослу, что гибнуть за горстку камней, когда все предрешено, – сущая глупость. Кому и что я пытаюсь доказать?