– Как они тута живут? – постучал кулаком по арке солдат с топором.
Выбора не осталось. Проклятый жилой этаж!
– Направо, – приказал я.
И мы пошли в полумрак. Пока я шел, я все думал, где мы находимся, если смотреть на донжон снаружи. Должно быть, хитрые каменщики провели нас вдоль восточной стены, а затем попытались запутать в самом сердце этажа. Когда мы снова вышли к бойницам и стало светлее, я понял, что мы смотрим на другую сторону двора.
– Кто так строит! – взвыл ловкач.
Звуки боя стали яснее, громче. Похоже, вторая лестница совсем близко. Я обернулся в сторону хвоста нашей процессии. Дьявол, как же плохо я знал войско! Эти двое – арбалетчики Урфуса, хорошие ребята. Еще четверо – тяжелая пехота с вышивкой у горловины, опытные бойцы. Два моих оборванца, ловкач. А этот, в столь хорошем доспехе?
– Так, погоди. – Я остановился и поманил солдата щитом. – Ты еще кто? Разве тебе не на третий?
Солдат повернул голову в шлеме в мою сторону, сделал это как-то неуклюже, будто не носил тяжелые доспехи, и потянулся к забралу…
– А-а-а! – закричал кто-то впереди.
– Враги!
Керчетта и не залезала в ножны. Пятеро защитников выскочили из левого поворота. Булавы, два щита, одно копье.
– Стеной! – приказал я, укрывшись за троицей впереди.
Не растерялись, встали как надо. С боевым кличем первый ряд защитников замка протаранил наших. Я поддержал солдата впереди, ткнул керчеттой через его плечо, попал в прорези шлема.
– Аи-и-и! – завизжал враг и отступил назад, расталкивая союзников.
– Стрелы!
Я пробовал один раз стрелу. Нужно быть идиотом, чтобы захотеть попробовать ее еще раз!
Недотепа с дубинкой рванул вперед, выставив щит слишком высоко. Новобранец или из бойцов Урфуса? Сразу три снаряда вошли в его пах и ногу. Всхрипнув, он стал заваливаться влево, ударился шлемом, мазнув им по стене. Может, и новобранец. В любом случае я уже это вряд ли узнаю.
– Прочь, мрази! – бубнило из шлема гвардейца Бато. – Про-очь!
Я отступил, поменявшись местами с солдатом Восходов. Его ранили в бок – мое укрытие согнулось, кашляя и воя от боли. Керчетта отомстила, разрезав запястье врага.
– О! – Тот задрал руку к плечу, и оружие покатилось под ноги. Тут же в его шею вошло копье ловкача. И так же быстро выскочило обратно.
Я ударил щитом голову зазевавшегося врага, толкнул его в стену, сразу занявшись другим. Поднырнул под выпадом…
– Сука! – взревел гвардеец, а потом завыл от боли, когда керчетта вошла ему под кольчужную юбку.
– О нет, я гораздо хуже! – выплюнул я ему в лицо.
Керчетта рвала жилы, подлезала под щиты, вспарывала глаза и носы, попадая в прорезь. Я знал все слабости врага: вечно жадные, самоуверенные ублюдки, неповоротливые, как валуны. Воснийцы, один другого гаже.
Ненависть свела нас. Барды на площадях пели о любви – керчетта разбила лицо молодого защитника, показавшегося из-за плеча гвардейца. Шлюхи в борделях сладко лгали, продавая заботу и удовольствие. Клинок оборвал бестолковую жизнь, враг завалился на спину, придавив соседа.
Любовь, долг, чистота, верность, страсть?
Нет. Только ненависть – лучше, вернее крови! – текла по жилам местных. Соединяла города, скрепляла союзы – и воснийцы шли против соседей, против друг друга, против жен и детей, против собственных интересов. Ненависть.
Я проникся ею сполна.
– Сдохни! – прошипел я, когда гвардеец прижал меня к арке. Бзынь! Глиняная тарелка с расписными лицами какой-то семьи разбилась об его шлем.
– Угх, – заголосило оттуда.
Я выронил керчетту, быстро вытащил кинжал, познакомил его с черепом защитника и провернул в ране. Упал вместе с ним и дождался, пока тело перестанет биться на полу.
Весь коридор превратился в месиво из сцепившихся, борющихся тел – бились вплотную, вблизи, где не подлезут копье и клинок. Солдаты рычали, молотили друг друга щитами, кулаками, пинали в пах, под колено, по стопе. Словом, делали все то, что делают люди, полные ненависти.
Я дышал, скалясь. Поднялся с пола. Клинок снова незаметно оказался в руке, мы стали одним целым. Куда я – туда и керчетта. Или наоборот?
– Твари! – выпалил какой-то бугай в стеганке. Он появился из-за угла, где, по всей видимости, и была лестница. Защитников становилось все меньше, а доспехи у них – все хуже. Этот вышел без шлема.
– Хоть портки на войну не забыл! – крикнул я и пошел на него, наступая на солдат. Может, на своих же. Без разницы.
Бугай покосился на меня с предельным омерзением, словно увидел каторжника, висельника, самого дьявола, нагим в подсохшей корке из крови младенцев.
– Тебя не учили, что на войне нужен шлем, приятель? – крикнул я.
Он растерянно шагнул назад, то ли готовясь к бою, то ли собираясь удрать.
– Что? – спросил он, будто позабыл, для чего мы здесь и что ждет тех, кто зазевается в драке.
– А знаешь, чему учили меня? – Ускорив шаг, я полоснул керчеттой по ноге солдата, который теснил ловкача. Тот взвыл и припал на колено. Я не стал его добивать. Керчетта выбрала другую цель. – Знаешь?
Бугай ухватился за булаву, слишком короткую для его роста. Почти детское оружие.
Я преодолел три последних шага так быстро, как мог.
– Меня учили убивать!
Булава неловко нацелилась в мою голову. Меч обвел врага, заставив уклониться влево. Там-то я и полоснул его с хорошего замаха, укоротив стеганку на один рукав.
– Оа-а-а! – заревел он, выпучив глаза, обхватив ладонью болтающуюся руку.
– Учили лучше, чем тебя!
Слева в меня врезалось чье-то тело. Я ударил не глядя. Услышал крик – знакомый голос. Задел своего?
«Да плевать!»
Следующий враг стоял передо мной, нерешительно прикрываясь потрепанным щитом. Я раскрошил его оборону в три прицельных удара, сбил коленом его стойку, толкнул правую ногу. И разрезал лицо, удлинив улыбку.
– Ав-ва! – как младенец, завыл защитник.
Меч все еще был слишком чистым, слишком быстро обсыхал. Я окрасил его в черно-бордовые цвета. Так лучше.
– Нет! – визжал кто-то позади. – Не-ет!
– Да! – прорычал я, двинув рукоятью по чужому виску.
Свои, чужие. Воснийцы. Худшие люди на земле, которым всего мало!
Мелкая кучка солдат снова объявилась из-за угла – я увидел край винтовой лестницы. Два солдата размахивали топорами, отступая, мешая стрелкам. Ввязались в бой, надеясь выжить. Наглые жадные ублюдки. Взялся за рукоять – готовься умереть!
– За что вы напали на нас?! – простонал парень, держась рукой за вспоротый живот. На его губах розовела пена. По виску стекала кровь. – За что…
Керчетта ответила без слов. Оставила засечку между позвонками и ухом. Хлынула черная грязная кровь.
– За все, что вы отняли у меня! – прорычал я.
Ухмылка сама появилась на лице. Я тяжело вдыхал через оскаленные зубы и теснил следующего врага.
За его спиной упал лучник, беспомощно отвесив челюсть – стрела вошла ему под глаз, толкнула в стену. С верхнего этажа спускались новые защитники.
Больше, больше! Как же долго я этого ждал!
– Поща… – начал защитник с топором и заревел, как только керчетта нырнула под его ребра. Застряла, сцепившись с костями. – А-а-аг-лрх!
Он вцепился мне в ногу, которой я пытался снять его с клинка. Выдохнув, я вспомнил, что защитник опустил топор на пол и поднимал руки.
– З-за чт-т… – сплюнул он, дернулся в корчах и затих. Клинок наконец-то выскочил на свободу.
«За то, кем я был вынужден стать!»
Воздух обжигал горло, в шлеме стало совсем жарко. Я повернул голову налево – никого, а затем направо. Подмога где-то задерживалась. Защитники нападали или пытались удрать от драки на верхнем этаже?
Увлекшись боем, я не заметил, как перестали стрелять. Оглянувшись, я понял, в чем дело. Стрелков не осталось – то ли убрались прочь, то ли…
Нет, лежат рядом с арбалетами. Наши. Чужие.
– Помогхи-т-те! Кха, – захлебывающийся звук за спиной. Ему вторили стоны и вой.
– Ага, – я растерянно моргнул, вспомнив о том, что на войне бывает полезно не только отнимать жизни, но и сохранять. Особенно если речь идет о союзниках.
Перед глазами все плыло. За каждым углом, в тени или посреди коридора мог объявиться враг. Я склонился над стонущим бойцом Урфуса. Такое не перевяжешь – слишком поздно: две колотые раны на животе.
Щелк!
А вот теперь выстрелил и арбалет. Я обернулся – за моей спиной подыхал очередной защитник в легкой стеганке. Пытался подобраться сзади, дотянуться клинком до моего затылка. Я шагнул к нему и ударил сапогом в лицо.
– Вам стоило сдаться. – Кашель и хрип. – Но никто не слушает добрых советов в этом краю, а? – Защитник жмурился и шевелил окровавленными губами, корчась на досках пола. Из его груди торчал болт. – А теперь ты умрешь.
– Сир?
Я вдохнул, поднял забрало и поморщился. Запах пропоротых кишок, старой мочи и сырого камня. Грязное логово старого осла.
– Сир…
Вопрос почти заглох в воплях раненых. Я посмотрел на бедолагу, который зажимал безнадежно пробитое брюхо и подвывал, выпучив глаза. Рядом с ним что-то шевельнулось. Кончик копья вошел ему под ребра. Солдат вскрикнул, запрокинул голову, булькнул и затих.
Ловкач поймал мой задумчивый взгляд и пояснил:
– Немного милосердия, сир, – он дернул плечом.
Но задумался я не по этой причине. Из стоячих нас осталось четверо. И третьего солдата я так и не признал.
Что-то в нем казалось знакомым. Наемник Барна? Как он к нам прибился? Я быстро убрал керчетту, пока выдалась передышка, и придержал забрало левой рукой, чтобы промочить горло.
– Ничего себе, как вы их, – бормотал ловкач, – признаться, я всякое видел, и на манеже, и…
Я не слушал его. Трое, не считая меня, – малое число. Пожалуй, надо вернуться за подмогой.
– Эй, ты! – я крикнул на солдата в хорошем доспехе! – Позови ребят у лестницы, мы подержим коридор.
«Если в замке вообще кто-нибудь остался…» – Я посчитал, сколько мертвецов мы положили.