Но солдат никуда не спешил. Он двигался медленно, будто устал, пьян или совершенно не выспался. А еще он зачем-то принялся снимать шлем, неловко елозя пальцами по горловине – никак не мог найти ремень.
Я сделал еще глоток и сказал громче:
– Ты оглох? Нам нужна подмо…
Солдат все-таки управился со шлемом, и слова застряли в горле.
– Ф-фу, до чего же неудобная штука, право слово. – Рут выдохнул и пригладил волосы со лба на затылок. – Ни спрятаться, ни подкрасться, ни отлить по-человечески…
Я стиснул зубы. Пьяница, каторжник, безнадежный тупица!
– Ты… – я чуть не поперхнулся, завинтил крышку у фляги. – Ты какого дьявола здесь забыл? Я сказал тебе…
– Ах, ты сказал! – Рут ощерился так, что мне захотелось разбить арбалет о его пустую голову. – Я, кажется, в этом шлеме не всегда слышу, чего мне говорят…
– Э-э, сир?
Я огрызнулся, резко повернувшись к ловкачу:
– Сколько раз тебе говорить, что я ненавижу, когда…
И увидел солдат в конце коридора. Без плащей, но в хорошо начищенных доспехах. Ярко-алые нашивки на рукаве и у горловины. Гвардейцы Бато.
– Хер с небес, они не кончаются, – вздохнул Рут и щелкнул механизмом.
Все-таки он и правда может стрелять с пробитой ладонью. Чудеса! Враги ринулись навстречу. Крупный защитник со щербатым лицом оскалился и закричал:
– В землю их!
Семеро к четырем. Кажется, я начал уставать.
– Ты, глухой тетерев, пьяная собака, – зарычал я, перекрыл коридор на одну треть своим телом, защищая Рута. – Я сказал тебе отвалить и…
За восемь быстрых широких шагов меня настигли двое.
– Обходи, обходи! – кричал один из них, приказывая солдатам за спиной. Я встретил его удар щитом. Поймал еще один.
«Из всех гребаных коридоров нам повезло застрять в самом людном! Вчетвером!»
Керчетта прошмыгнула под рукоятью чужого меча, прошлась по запястью врага. Он еще кричал, когда я уронил его на землю, и спешно отступил к бойницам. Его место тут же занял сосед с топором. Вместо глаза у солдата зияла темная дыра. Ветеран и чертов счастливчик.
– Дьявол, – я захрипел, когда тяжелый топор опустился на щит и потянул в сторону. Левая рука тяжелела.
Больше отступать нельзя, нельзя подпускать их к стрелкам. К стрелку. К чертовому упрямцу Руту…
– Я сказал тебе, – лезвие топора ушло влево, обод моего щита разбил губы солдата, – свалить на хер от этих холмов! – Я кричал так громко, чтобы Рут хоть что-то услышал под моим шлемом.
Одноглазый скалил коричневые зубы, пот заливал его лицо. Он прижимал меня к стене, теснил и старался зацепить ногу…
– Миленькое дело! Даже если ты и спятил с этим замком… – Арбалетный болт вошел гвардейцу в брюхо. Тот взмахнул руками, пошатнулся и плюхнулся на задницу, подвывая. Рут продолжил: – Какой же я тебе приятель, коли брошу подыхать?
Я тут же бросился на гвардейца, который подобрался к ловкачу. Рассек ему ногу под коленом с обратной стороны.
– Мне не нужна помощь! – рявкнул я. Отвел еще один удар, отбил сапогом чужую стопу, проскочил за спину врага, увернулся от выпада, толкнул раненого и вернулся назад, вогнав клинок под чужие ребра. Хлясь! Керчетта царапнула кости и дрогнула. Я уже вернулся к Руту, тряхнув рукой – вязкая дрянь затекла под обшлаг. – Я не просил о ней! О твоей херовой помощи…
– Сзади! – гаркнул Рут, и я обернулся.
Копье угодило в плечо, и кольчуга приняла удар. Сцепив зубы от боли, я ушел влево, и защитник качнулся вперед. Удар щитом оттолкнул древко в сторону, керчетта подбила запястье.
– Я знаю, твою мать! – сказал я Руту и расквасил вражеский нос щитом.
– Бху, – взвыл защитник, и я докончил дело, вогнав клинок ему под челюсть.
– Ах, ну раз не просил, – посмеялись за моей спиной, – я умываю руки. Постою тут, погляжу…
Со стороны лестницы снова загремели кольчуги.
– Сир!
– Не сейчас!
Я пошел навстречу врагам, не оборачиваясь. Сразу три гвардейца, хоть и потрепанные боем, появились между стенами. Свет из бойниц обводил их яростно-усталые и залитые кровью лица.
– Закончим тварей, – приказал тот, что явно числился у них командиром.
Керчетта ждала, тяжелея в руке. Мы с ней не полагались на помощь. Меня учили убивать, быть самым страшным кошмаром в любом лесу, на любом поле.
– Подойдите поближе, – тихо сказал я, жадно вдыхая.
– Чего? – Защитник с дубиной устало поднял ее над головой, замахнувшись.
– Так легче вас убивать, – прошептал я и ушел влево, ближе к его соседу.
В щит воткнулось копье и застряло в полотне. Я раскрылся, подставил брюхо, прислонился к соседнему врагу, мешая ему замахнуться, и занялся копейщиком.
Ближняя дистанция, средняя, дальняя – я знал, как убивать людей на любой из них!
А Рут все не умолкал:
– Вы его убивайте-убивайте, я с места не сдвинусь. Идет, ребята?
– Захлопни пасть, – прорычал я, разбив рукоятью губы солдата с топором, и так же быстро отскочил: – И не отвлекай меня!
За спиной вскрикнул боец Урфуса. Я не оборачивался. Разбил защиту гвардейца с дубинкой, разрезал его ногу и отскочил к соседу. Мелькали выпады, солдаты пытались теснить меня то к одной стене, то к другой. Мешали друг другу, неповоротливые быки. Я подрезал им руки, разбивал лица, сталкивал друг с другом, не задумываясь, не отвлекаясь. Только сталь и плоть, до которой я должен добраться сталью.
Только препятствия на моем пути.
– Н-на! – прорычал я, уронив гвардейца. По полу в сторону Рута, истекая кровью, полз защитник замка. Левая рука безвольно тащилась по полу.
– Ты, мать твою, откеда… – начал бормотать гвардеец, у которого по нагруднику стекала кровь.
Я толкнул его в стену, уколол под юбку и, пока он выл, прикрываясь щитом, ответил:
– Из гребаной, мать ее, Воснии!
Солдат умирал посреди битых тарелок, сидя в полнеющей багряной луже. В остальном – тишина. Арбалет и правда ни разу не выстрелил.
– Сир?
Клинок не блестел. Он снова успел подсохнуть. Я напою его кровью всех проклятых воснийцев, которые встанут на моем пути! Шаг, еще один. Замах.
Два оставшихся солдата попятились. Один из них носил дорогую кольчугу и защиту голеней. Командир?
– Бегите, ребятки, – язвил Рут за спиной. – Этому парню без разницы, кого резать.
Я стиснул зубы. Тело ломило от усталости, но я не мог остановиться.
– Куда же вы? – прорычал я, еле стоя на ногах.
Ненависть. Сила, которая не иссякает. Когда больше жизни хочется выпустить потроха каким-нибудь ублюдкам, из-за которых ты потерял целые годы. Защитники пропали, оставив меня без ответа.
Я выдохнул, прислонился к арке. Постучал по фляге – почти пустой звук. Лестница перестала присылать подмогу.
– Сир? – доставал меня ловкач.
– Не сейчас! – Я повернул голову к Руту: – Я тебе сказал, осел ты упрямый, – слова выходили с неохотой, зачем я вообще говорю с ослами? – валить прочь, в Волок…
– И был послан на хер, – парировал Рут.
Из угла что-то простонало, послышался треск ткани. Я поднял забрало, чтобы глотнуть свежего воздуха, сообразить что-нибудь в ответ для этого наглого, совсем потерявшего берега пьяницы…
– Смерть захватчикам! – прокричало тоненьким голоском со стороны лестницы.
Я обернулся и увидел подростка, который подобрал копье. Он держался за него, как прислуги держатся за метлу.
– Пошел прочь! – рявкнул я, и забрало щелкнуло. – Да сколько можно?!
Рут выпалил одновременно со мной:
– Мы тут, вообще-то, беседуем, парень!
Паренек вцепился в копье, дернул кадыком. Медленно обвел взглядом сначала меня, потом Рута. Затем посмотрел на мертвецов в коридоре. Его губы беззвучно зашевелились, словно он пытался всех сосчитать.
– Я… я…
По щекам подростка потекли слезы.
– Извините! – выпалил он, бросил древко и побежал обратно к лестнице.
Рут шмыгнул носом и снова принялся говорить:
– Вот видишь, какие вежливые парнишки. А ты их режешь!
Я вздохнул.
– Сир, – жалобно простонало из угла.
Рут стоял, облокотившись на стену. Арбалет, заряженный для выстрела, лежал на выступе у бойницы. Мой приятель обычно наслаждался своими проповедями и никогда не прощался с чертовой флягой, словно жил на свадьбах! Я ненавидел его пьянство, вороватый нрав. Ненавидел эту скучную рожу, наглую ухмылку, пустую болтовню, что лилась из него без остановки.
Сейчас я стоял и ненавидел, как Рут смотрел на меня: с опаской, напряженно. Будто я дикий зверь, убийца, палач, который легко убьет друга.
– Ты…
– Я просто все думаю, – Рут неуклюже поковырялся в ухе подбитой рукой и отступил дальше еще на два шага, – для чего ты на самом деле покинул отчий дом, приятель. – Нет, этот пьянчуга и впрямь отставил арбалет! Стоял себе в сторонке и пил, пока я защищал его задницу! Задницу, которой вообще здесь быть не должно. – Все думаю, для чего ты прибыл на материк.
Я уставился на него, вытер клинок об штанину – нечего уже заботиться об одежде. Все испорчено, изгваздано. Последний бой. Осталось еще немного, последний бой…
– Ты и впрямь оглох, – я закончил с клинком. – Тысячу раз сказано – я ищу свой дом! Место, где…
Рут усмехнулся и покачал головой. Я сделал шаг вперед, произнес сквозь зубы:
– Смешно? Смешно тебе, а? – Может, я и правда когда-нибудь разобью ему лицо. – Я перестал ныть, как ты и просил! Стал служить своим интересам! Все по твоим чертовым лекалам, чем ты вообще не…
Рут так и не стер поганую ухмылку со своего лица, только отступил на шаг назад, будто я собрался его калечить, и развел руками.
– Это и есть твои интересы, дружище? – Замотанная пятерня очертила коридор, усеянный телами. – Этого ты и хотел, а?
– Сир, – совсем тихо зашипело из угла.
Я вздохнул, убрал клинок в ножны. Прошел в угол и с неохотой уселся возле ловкача. Кто-то уже перевязал ему обрубок руки, пока я резал гвардейцев. Его лицо было разбито с двух сторон. Я узнал его только по голосу.
– Дьявол, Рут, какое же ты трепло. – Я поморщился и затянул повязку еще крепче. Может, и выживет.