– Гх-ра, – доносилось с койки надо мной.
– Хру-у-уп, мху-ру-у, – вторило ему с соседнего ряда под лестницей.
Я потер лоб и кое-как вылез из плена простыней.
Бато сидел в осаде не так долго, но готовился к ней месяцами. Кровати строили всюду: под лестницами, в проемах. Крепкая, ценная мебель – ее же использовали для баррикад. В небольшом замке нас ожидал весьма большой гарнизон.
Будто Бато все видел наперед. Знал, что как начнется осада – он не продержится и пары месяцев. Знал и все равно так облажался. Мог бы удрать. Пойти на уступки. Принять сторону Долов в конце-то концов. Сложно понять старого дурака.
– И зачем я вообще пытаюсь это сделать? – В последнее время ответов у меня было все меньше. С аппетитом тоже не складывалось: поднялось солнце, гарнизон очнулся и начал шуметь, а я праздно разглядывал новые владения.
Под разрушенной восточной стеной выложили дорожку. Нет, не из тел. Между телами. Мертвецов – в серых подштанниках и в подштанниках болотных – разложили, как бруски мыла, в два ряда. Разложили еще не всех.
Удивлялись и мертвые, таращась в небо, и живые.
– Почему так смердит? Фу, – почти плакал новобранец, брезгливо толкая ногой мертвеца. – День же еще не прошел?
– Это позавчерашний, – невозмутимо отвечал капрал.
– Фу, – новобранец отошел подальше.
Молодой посеревший защитник скосил глаза на соседа, такого же мертвого и озадаченного. У него глаза уже помутнели.
– Подсоби-ка…
Того, что посвежее, подхватили с двух сторон. Потом один из Восходов схватился за спину, что-то прорычал и замахал рукой приятелю. Тело бросили. Через минуту подошел другой солдат, на которого явно прикрикнул капрал, взялся за сапоги и потащил мертвеца в сторону, к телегам.
У телег тоже собралась очередь. Солдаты Восходов, пьяные и совершенно невеселые, грузили уже окоченевшие трупы. Должно быть, сложно радоваться, когда вокруг одни мертвецы – знакомые и не очень, – даже если ты пьян.
«Жатва удалась», – как написал бы Финиам, хоть никогда не держал в руке ни серпа, ни меча.
Жатва. Щедрый скоропортящийся урожай. Не успели его собрать, как от него уже смердело. Я прополоскал рот разбавленным вином и сплюнул. Нет, завтракать я все еще не готов.
Мертвецы будто братались в узких рядах: широко раскинули руки, как для объятий. Положили ноги на соседей, будто в страсти или в спокойном сне после нее.
На вид – одинаково несчастные, проигравшие, забытые. Но некоторым повезло: над телом пожилого солдата с отсеченной рукой глухо всхлипывал солдат помоложе. Может, сын, а может, и друг.
«Должно быть, куда приятнее думать, что после боя для тебя выроют могилу».
– Тащи к воротам, там разожгли! – крикнул снабженец.
Ряды из мертвецов покорно ждали, не возражая. Враждующие стороны – серый цвет, болотный цвет. Пламя уберет разногласия.
Я прошел по внутреннему двору, вяло пожимая руки и кивая в ответ на приветствия.
Будто мало в замке мертвецов, солдаты Восходов делали новых: у молельни, прямо под скорбным ликом Матери двойного солнца, на широкой и старой балке вешали тех, кто возглавлял оборону.
По крайней мере, так звучал приговор.
– Послушайте, – взмолился хромой юноша, обращаясь к палачу, – я простой солдат, я просто…
Удар сапогом, неловкий вскрик и хруст позвонков.
– Не пляшут, – сплюнул какой-то капрал из снабжения.
Под балку уже заводили нового солдата. Всех приговоренных раздели до портков, не оставив даже обуви. В таком виде можно ненароком повесить даже своих…
Я подошел к капралу, промочил горло вином, подавил тошноту. Спросил:
– Кто, кроме Бато, командовал обороной замка?
– Да пес егой знает, – отмахнулся капрал.
Я подумал, что сначала с пленных содрали все, что еще можно продать. А уже потом стали разбираться в званиях.
– Кого-то ж надо повесить, – добавил капрал чуть тише.
Вешали и раненых. Самого Бато в их рядах я не увидел.
– Послуш-шайте, прошу, пожалуйста… – Язык защитника заплетался. Кажется, таким юнцам никогда не дают высоких чинов.
Сапог сделал свое дело.
– О, пляшет! Пляшет! – радостно завопил кто-то с задних рядов.
Глаза заслезились от дыма: ветер принес смог от горящих тел внизу холма. Я вытер веки и закашлялся. А потом спросил:
– Одежду уже поделили, я так вижу? – Капрал лениво кивнул. Воснийцам всего мало. – В таком случае никак не пойму, почему их сразу не вешают голыми.
Капрал обернулся в мою сторону с совершенно оскорбленным лицом.
– Да вы что! Вы что, – покачал он головой и подтянул пояс под выдающимся брюхом. – Мы же не звери.
Парень в петле унялся и затих. Следующие, еще живые, уже не пытались протестовать, спрашивать, торговаться. Двое бормотали молитву, стоя на коленях, и смотрели на образ, будто Мать двойного солнца слышала их. Еще один всхлипывал и подвывал, как больной пес. Один грязно ругался, его били, но он продолжал:
– Подлецы, – удар, – гнилье, – еще удары, – парфифцы!
Убираясь прочь от молельни, я услышал, как его крики оборвались. Похоже, забили ногами. Хоть кто-то избежал петли.
Повешения начались с самого утра. Пока одни корпели у стен и ворот, растаскивали павших, другие развлекались, притворяясь, что заняты делом. Честным судом.
И, конечно, всегда найдутся те, кому и притворяться не надо. Пьяницы. Бывшую казарму уже приспособили под питейную – там раздавали запасы награбленного вина.
– Ха-ха, миленькое дело! Вы послушайте…
Где выпивка, там и мой приятель. Рута сложно не заметить в толпе: он уже похорошел и громко врал, опираясь на угол здания:
– А я ему и говорю: ну-ка, подымай руки-то, чтоб я видел. – Он сделал паузу. – А у парня-то их и нет!
Несколько солдат завизжали от смеха, даже захрипели, веселясь. Один смеялся так, словно пытался скрыть, что он плачет.
– Ладно, руки! – вклинился сосед Рута. – Я вам сейчас тако-ое покажу. – Странное шуршание и снова дикий хохот.
Я прошел мимо, стараясь не попадаться на глаза.
Донжон предстал передо мной вместе со своим бывшим владельцем. Бато висел над нетронутой стеной замка, у парадного входа. Висел на хорошей надежной веревке.
«Жаль».
Его вешали в ночь, без свидетелей и суда. Не просили выкуп и не позволили встретить последний рассвет. А я так и не получил ни одного внятного ответа.
Возможно, за пару минут до смерти старик сожалел, что так и не приказал своим лучникам выстрелить раньше. Возможно, он надеялся, что я буду настаивать на мирном решении, когда останутся только стены во внутренний двор. Но он упирался до последнего, и вот к чему это все привело.
Бато защищал свой дом и свои земли до последнего вдоха. Я стоял в тени, отбрасываемой его телом. Именно так и выглядит победа.
На фресках в Изломе победители были изображены чистыми, улыбчивыми, горделивыми. Обязательно верхом на гарцующем коне. И зубы, что у коней, что у консулов, неизменно сверкали белизной.
Я стоял возле тел поверженных врагов, сутулился от боли и усталости. Морщился от запаха горелых волос и плоти. Вот она, победа. Вместо триумфа – тошнота и усталость. Возможно, только так себя и чувствуют палачи.
Тяжелая рука опустилась на плечо. Запахло паршивым вином. Приятель толкнул меня, пытаясь найти опору: ноги держали его крайне плохо.
– Ты потерялся, др-ружище? – спросил он. – Мы вон там пьем…
– Я видел.
Мы помолчали. Рут посмотрел на мертвеца, вытер нос рукавом, пошатнулся.
– Значит, н-не пойдешь?
– Не пойду.
Соображал он крайне туго. Возможно, Рут ждал, пока я передумаю и отправлюсь с ним. Не дождался.
– Ну, тогда… э-э… за т-твою мечту! – Он поднял кувшин с дармовой выпивкой, расплескал ее вокруг, облился сам и в два счета прикончил запасы. – А я, пожалуй, туда… т-того…
Я проводил Рута взглядом: как он встретился со стеной, пригрозил ей пустым кувшином. Потом зачем-то поставил его крайне осторожно на брусчатку и исчез за кузней.
Скрипела веревка, и ветер, гнавший запах паленого мяса, покачивал тело моего врага. Скорее всего, Бато не умел играть в конкор. А если бы и научился, был бы в этом крайне плох. Да и ответов у него было не больше, чем у меня самого.
Может, мой отец вовсе и не был таким ублюдком. Может, у него и не было никакого выбора: остров пылал, в каждом подвале плелись интриги, а живой король только и делал, что жрал в три горла и даже не думал о роспуске гвардии, новом пакте, мире в своих владениях.
Может, моему отцу тоже пришлось бодаться с упрямым старым дураком, который за деревьями не видел леса.
Вот только совершенно не ясно, как после всего этого Буджун Тахари сохранил здоровый аппетит.
С утра ворота замка раскрылись под торжественную музыку. Если таковой можно назвать несколько духовых и рев десяти солдатских глоток.
– Добро пожаловать, добрейшего дня! – надрывались капралы и, кажется, сам Маркель.
Я высунулся из небольшого окна во внутренний двор и увидел кавалерию. Белые жеребцы в расшитых попонах, выцветшие на солнце флаги и начищенные кирасы. Всадники неспешно двигались от первых ворот ко вторым: узкий двор, разбитая брусчатка и обломки первой казармы все равно не позволяли перейти на рысцу. Прибыло человек пятьдесят – вероятно, мы лицезрели всю кавалерию второго Восхода.
– Негусто, – хмыкнул я, вспоминая парады на острове.
В самом сердце кавалькады, поднимая узкую ладонь в приветствии, ехал господин Годари. Впрочем, если бы нас решили надуть, я бы не заметил подмены. В Оксоле я слышал о нем много раз, но великие господа не встречаются с мечниками без наделов. С тем же успехом на его месте мог сидеть банкир или очередной ставленник.
– Слава господину Годари! Слава Восходам! – надрывался Стефан, и его лицо почти не дергалось в этот миг. Должно быть, задачи сложнее в походе он не встречал.
Господин как-то нелепо улыбался: похоже, он мало спал в пути. Рассеянный взгляд блуждал по изувеченным укреплениям, словно говорил нам: «И ради этого я тащился сюда?»