– Эти только начали, – он кивнул в сторону бегущих детей. – Еще годик-два – станут мастерами. Возможно, нам стоит переночевать в прилеске. Ну, на всякий случай.
Возразить было нечего.
– И спать стоит верхом на коне, – проворчал я, проверив седло. – Чтоб не увели.
Мы торопливо собрались в дорогу. Угрюмые, выгоревшие на солнце и заплесневевшие от дождя хижины кренились к склону холма. Всего дюжина домов, небольшое село, в котором нам уже не рады.
Вот тебе и ночлег с мягкими простынями, теплой водой и солониной к ужину. Я с тоской смотрел на селян: у каждого наверняка есть спальное место.
В нос резко ударил тошнотворный запах. У ворот не было охраны, зато сидел кое-кто другой.
– Под-кха-йте на жись, – захрипел сгорбленный солдат, почти задыхаясь. То ли от пыли, то ли из-за болезни. На протянутой руке белели гнойники, рыжели странные пятна.
Попрошайка. На нем оставались подштанники болотного цвета и плащ, расшитый у горловины. Капрал? Грубый узел виднелся там, где обычно носят второй сапог.
– Милейше про-кх-шу. Под-кха…
Я пришпорил коня. Сиплый голос и смрад разложения остались позади.
– Заночуем, как стемнеет. Надо отъехать подальше от села. – Я обернулся в сторону покосившихся ворот: за нами не было хвоста.
– Воля твоя, – Рут дернул плечом.
Запах грязного больного тела не преследовал нас, его сменили подмокшие луговые травы и вечная хвоя дорог. Но почему-то мне все еще было тошно.
– Будеф? – Рут отломил кусок хлеба и придержал его над дорогой. Кобыла сонно перебирала копытами, вихляла вдоль дороги.
– Нет, спасибо. Что-то не лезет. – Я прочистил горло, пытаясь проснуться.
Кобыла снова отшатнулась в сторону, и Рут цыкнул на нее, чуть не выронив последний перекус, что у нас был.
– А вря. – Приятель разделался и со вторым куском.
Мы ехали по вытоптанной тропинке, и солнце почти вылезло из-за холма. Стало теплее.
– Дорога дальняя. – Рут взболтал флягу и остался недоволен: похоже, запасы сливянки кончились. – Чего расскажешь?
Я поискал взглядом хотя бы одну сносную тему для разговора. Гнилые пни у обочин? Хворые ели? Пасмурное небо, как серый флаг над землей? Соломенные крыши?
– Смотри-ка, деревня, – приятель сам завел разговор.
– Мгм.
За покосившейся оградой лежали растрепанные валки соломы.
– Коли не говоришь, тогда слушай. – Рут занялся любимым делом. – Была у нас одна забава, ну, в моем селе, где матушка жила. Как девица в подоле принесет, так всей семьей идут в поле или на реку. Озеро тоже сойдет. – Рут задумался. – Братья ее, отец, жениха тоже можно, коли нашелся, – приятель хмыкнул, – берут они все по камню, примерно равному на вид.
Солнце уже поднялось, а селяне еще не проснулись – больше всего шума создавал Рут.
– Называют имя, кто дальше всех камень бросит, – так подарок и назовут. Вот так я свое имечко и получил, спасибо братцу моей матушки. Говорят, у него были длинные крепкие руки. И очень злой язык, теперь уж ясно. – Приятель задумался. – Я потом узнал, что какого-то служку нижних богов звали Рутом или что-то в этом роде. Брат такое имечко сосватал, поскольку нагуляла от моего папаши. Старался ведь дальше всех бросить, а? Хер их знает, в чем они с отцом не поладили и при чем тут я. – Рут почесал затылок. – Как думаешь, соврали?
Я пожал плечами и остановил скакуна. У дороги не веселились дети и не выпасали скот. Кровля ближнего дома обвалилась, и труба печи скорбно склонилась над руинами. Во дворе у дровяника стоял деревянный конь в четверть от моего роста, с кривыми ушами и без глаз.
– Хм. – Рут почесал затылок. – Есть кто живой? – крикнул он. С крыши сарая вспорхнула ворона. Больше никаких звуков и не было. – Занятно. В прошлый год, помнится, я тут славно выпил.
На фасаде самого нового дома виднелась вывеска с молотом.
Земли Волока, теперь под новым господином. Еще беднее и хуже, чем они были в нашу первую встречу. Год назад, два года тому назад…
– И куда они ушли? – Приятель направил кобылу к сараю. – Дома-то хорошие, я, может, кого погляжу?
– Поехали, – мрачно сказал я.
Рут с тоской посмотрел на флягу.
– Ну, не судьба. Ты точно не голоден? Несчастен человек без завтрака, вот что я скажу. Как приедем, сядем пить. – Рут уже все распланировал, его глаза блестели. – Первая, как водится, пойдет за славную победу Восходов. И не думай отлынивать, ты мне крепко задолжал!
Зеленая полоса лугов слилась с темными кронами. Кругом лежала скошенная трава, мертвая и оставленная гнить под солнцем.
– Вторую я подниму за твой успех, так как мы не выпили внутри замка, припоминаешь? То-то же!
К горлу подступила горечь. Я остановил коня, спешился и быстрым шагом добрался до ближайшего дерева.
– Э-э, все в порядке? – Рут остановил кобылу. – В голову напекло?
Добравшись до дуба, я уперся ладонью в шершавую кору. Склонился вперед, чтобы не запачкать обувь. Подождал. Ни черта не менялось. Я прикрыл глаза и с трудом ответил:
– Нет, просто…
Тошнота не уходила. Я глубоко дышал и в какой-то миг уперся лбом в дерево.
«Ненавижу чертовы дубы».
– Это от голода, приятель, – надоедал Рут. – Бывало мне паршиво с дороги, как сейчас помню: лес, пасмурно, а в желудке – ни глотка сидра…
От одной мысли о еде становилось дурно. Тошнота в Криге заканчивалась рвотой под стенами, а в Волоке меня вывернуло за столом. От сегодняшней тошноты не было никакого спасения. Я медленно вернулся к коню и отпил из фляги. Легче не стало. Все вызывало отвращение: колея и грязь, птицы в бору, свежий воздух, земли Волока, болтливый Рут. И даже я сам.
– Кстати, про вдов. – Когда мы вновь двинулись по дороге, приятель заговорил: – Уверен, о твоих успехах вполне наслышаны в Оксоле. Уж не думаешь ли ты, что этот хлыщ, Эним, просто так дал бы тебе сотню? Не-ет, мой друг, кое-кто явно замолвил словечко за первого мечника. Сечешь?
Ехал рядом, сытый и пьяный, издевался. Ничего не говорил прямо.
– Мгм, – я все еще боролся с тошнотой. – Первого мечника, палача и растлителя. Лжеца и труса, отдавшего свою награду другому хлыщу, которого и не было при штурме…
– Небеса и горы, я же вовсе не о том, приятель!
Возможно, остаться на острове не было такой уж плохой идеей. Может, отец с матерью знали обо мне куда больше, чем казалось. Я поморщился и добавил:
– Некоторым людям не стоит выбираться из клетки.
Рут поперхнулся, постучал себя по груди. Потом нелепо улыбнулся и покачал головой:
– Знаешь, я, конечно, пьянчуга и трепло последнее, но многое повидал. Похоронил матушку, вечного блаженства ей там, куда бы она ни попала. Убивал хороших людей и плохих. – Приятель прервался на короткий миг, затем уточнил: – И даже тех, с кем до сих пор не прояснилось, кто из нас был мерзавцем. Но! – Рут поднял палец к небу. – За целую жизнь я ни разу не повстречал того, кто в клетке бы сделался лучше.
Я промолчал. Что бы сказали матушка или мой отец, палач с острова? Был бы Финиам жив, как бы он посмотрел на меня теперь? Я убрался от всех как можно дальше. Уходил, не прощаясь. Что толку? Молчание не смывает с человека грязь.
«И уж тем более не стирает память».
Из-за холма показалась каменная арка – серый свод, за которым плескалось небо. Голубая бездна – точно спящее море, перевернутое с ног на голову. Штиль, ни одного корабля. В такой воде и утонуть не страшно.
Желтый огонек идеальной формы поднимался над горизонтом, резал глаза. Я поднял руку выше лица, отогнул два пальца, приставил их к полосе между синим и серым.
– Глянь, а ведь и правда.
Рут прочистил горло и зевнул.
– Чего?..
Я остановил коня и привстал в стременах, приложив руку ко лбу, но все еще жмурился от ярких лучей.
– Мы зашли с востока, так? – Я обернулся к другому концу дороги. – Не обманул нас Бато, старый осел. – Пыль перестала скрипеть под копытами кобылы Рута. – Видишь? Солнце попадает прямо в свод.
Я повел пальцем к арке. Яркое пятно рыжело, подкрашивая редкие облака. Прогоняло тени. Дюйм за дюймом оно двигалось навстречу судьбе.
– Святая Матерь и ее коленки, – Рут даже отложил флягу.
Мы смотрели, как солнце угодило в серую арку, задержалось в ней на пару мгновений и высвободилось, отправившись в путь по небосклону. Свободное, одинокое, чистое.
Вдали, за темным и беспокойным лесом, нас ждал Оксол.