Мы с Громовым, поздравив, наверное, в издательстве каждую собаку, ушли с работы в первых рядах.
И началось, закрутилось… Нас сразу захватили предновогодние хлопоты – на следующий день, 30 декабря, с утра мы первым делом поставили ёлку. Потом я схватила Лисёнка с Ликой в охапку и, усадив на диван, заявила, что они никуда не уйдут, пока мы не составим меню на новогодний вечер.
Поскольку девочек домашней едой никто не баловал, пришлось предоставить им кучу вариантов различных блюд. И они очень расстроились, когда поняли, что готовить десять салатов и пять видов горячего я не буду. И даже не потому, что не хочу, а потому, что мы это просто не съедим.
Потом мы помчались в торговый центр, где царил предновогодний хаос. И если мы с Максимом воспринимали всё происходящее достаточно спокойно, то в глазах девочек я видела настоящий фанатизм – так им хотелось купить всё и сразу. Анжелику с Алисой мама часто таскала с собой в различные бутики с одеждой, а вот в продуктовых магазинах девочки бывали редко. Поэтому и воспринимали происходящее как увлекательную игру «кто утащит с полок побольше всего ненужного».
Вечером в этот день я занималась заготовками для салатов – варила картошку, морковь, яйца и так далее. В это время Максим, запершись в нашей спальне, сосредоточенно упаковывал подарки – у него это получалось лучше, чем у меня. А девочки сидели со мной на кухне и с круглыми глазами следили за моими действиями.
– А мы тоже будем готовить? – уточнила Лика, глядя, как я намываю картошку.
– Естественно.
– А что? – встрепенулась Лисёнок.
– Вот что дам – то и будете.
– А что ты дашь?
– Что-нибудь точно дам. Пока не знаю, посмотрим.
Они замолчали. Лисёнок выводила какие-то узоры пальчиком на столе, а Лика смотрела на меня, не отрываясь ни на секунду.
– Кто тебя научил этому? – спросила она, когда я домыла картошку и выключила воду.
– Ты имеешь в виду – готовке? Мама. Хотя не всему. Чему-то я училась уже после её смерти.
– А меня… научишь?
Я улыбнулась.
– Непременно. Начнём с завтрашнего дня. И кажется, я уже знаю, каким будет наш первый урок.
37
Я всегда любила 31 декабря. За его длину (лично для меня это был всегда самый длинный день в году), за фильмы, которые идут по телевизору, за запахи, витающие на кухне, за радостное предвкушение…
Но ничему я не радовалась так, как удивительной детской непосредственности, с которой этот день встретили мои девочки. С самого утра пребывая в восторженном возбуждении, они носились по квартире, поминутно что-нибудь сваливая и пугая бедную Алису.
– Фурии, – только и сказал Максим, лукаво посматривая на дочерей, – угомонитесь, а? Если будете себя плохо вести, к вам Дед Мороз не придёт.
Услышав эти слова, девочки оглушительно расхохотались. И я, поняв, что успокоить разбушевавшихся фантомасов невозможно, посадила их на кухне – чистить вареную картошку и морковку.
Сосредоточенно пыхтя и двигая маленькими ножами, девочки начали свою работу. Хмыкнув, я оставила их и поспешила к Максиму, который уже начинал собирать пылесос. Совместная уборка у нас с ним заняла не больше получаса, и когда я наконец вернулась на кухню, девочки как раз заканчивали чистить картошку.
– Ну что, совместный труд объединяет? – спросила я, улыбаясь и потирая руки.
Салаты, второе, закуски и пироги – всё это делали мы вместе, втроём, и девочки с удовольствием принимали участие почти во всём, а на то, что не могли делать, смотрели с таким искренним восторгом, что я поневоле улыбалась.
И мне, когда я нарезала салат под «Иронию судьбы», казалось, будто я вернулась в детство. Я уже давно не чувствовала приближение сказки – и вот, это ощущение наконец пришло ко мне опять.
Думая об этом, я месила тесто для пирогов. И, забегая вперёд, скажу, что вкуснее тех моих пирогов я ничего не ела.
За стол мы сели в девять часов вечера, когда девочки уже начали ходить вокруг ёлки и петь «Ёлочка-ёлочка, гори!».
Максим страдальчески морщился и шепотом просил меня поторопиться с готовкой, потому что ещё немного – и он умрёт от голодной смерти и увядания ушей (обеим девочкам медведь на ухо наступил).
– А когда будут подарки? – подпрыгивая на стуле от возбуждения, вопросила Лисёнок. Судя по глазам Лики, её интересовал тот же вопрос, но вот прыгать она уже считала несолидным для своего возраста.
– После двенадцати, – ответил Максим, строго посмотрев на дочку. Однако в его глазах плясали весёлые искорки. Я фыркнула.
– Вы сначала поешьте. А потом будем с подарками разбираться.
– Да уж, еда – это очень хорошо, – сглотнул Громов, косясь на «Оливье» голодными глазами. И я, улыбаясь, принялась раскладывать наш праздничный ужин по тарелкам.
Две маленькие троглодитки в тот вечер смели со стола почти всё. Хотя Максим им помогал, конечно, но количество съеденного им меркло по сравнению с количеством проглоченного его голодными дочерьми.
Думаю, Лика с Лисёнком не были бы столь счастливыми, если бы неделю назад не узнали, что мама вернётся из своей поездки только пятого января. С тех пор они вздохнули с облегчением.
Время неумолимо приближалось к двенадцати, и мы зажгли ёлку. Лисёнок откинулась на спинку стула и завороженно уставилась на мигающие лампочки, Лика смотрела в пустую тарелку и как-то странно улыбалась, а Максим щёлкал каналами, пытаясь найти что-нибудь смотрибельное.
– Сплошные «голубые огоньки», – вздохнул он разочарованно, останавливаясь наконец на одном из центральных каналов.
– Какая разница, – я засмеялась. – Мы с родителями в новогоднюю ночь всегда не обращали внимания на телевизор. Пищит что-то – и ладно. Главное, не пропустить куранты, – и я, убрав грязные тарелки со стола, плюхнулась на диван рядом с Ликой.
– Наташа, – сказала она вдруг очень тихо, – а почему умерли твои родители?
– Погибли в автокатастрофе, – ответила я спокойно. – Столкнулись с фурой. За рулём был пьяный водитель.
– Наверное, они были такими же замечательными, как ты, – эти слова Лика произнесла настолько тихо, что я их не услышала, а почти угадала.
И не смогла придумать ответ.
Во время боя курантов я всегда загадывала желание. Каждый год, кроме последних четырёх. Потому что это желание уже не имело смысла, ведь у меня больше не было родителей, которым я могла загадать долгой жизни, здоровья и счастья.
Но теперь я знала, какое желание загадать. И, глядя на Максима, Лику и Лисёнка, сосредоточенно сжимающих в руке бокалы, пожелала изо всех своих сил:
«Господи, дай им счастья. Дай им любви, которую они заслуживают. Пусть у них всё будет хорошо. Отныне и навсегда».
В этот момент я встретилась взглядом с Громовым. Его серо-жёлтые глаза светились радостью, и на последнем ударе курантов я добавила:
«Пусть он встретит женщину, которая полюбит его так же, как мама любила папу».
И как только зазвучал гимн России, Лисёнок вскинулась и громко спросила:
– Ну так что насчёт подарков-то?
Лика захихикала, Максим улыбнулся, а я вопросительно на него посмотрела.
– Что думаешь?
– Ладно, девочки, – Громов хлопнул в ладоши. – Идите-ка на секунду в свою комнату, хорошо? А сюда Дед Мороз наведается.
– Красный нос который?
– Нет, фиолетовый. Идите, если хотите подарки получить!
Пара минут – и мы с Максимом выгрузили все свёртки под ёлку. Заметив, что он добавил и свёрток для меня, я последовала его примеру.
Девочки не вышли из комнаты – они из неё вывалились, как только Максим прокричал: «Можно!». И тут же ринулись к ёлке, чуть не сметя по дороге собственного отца.
Следующие несколько минут я только и слышала, что восторженные охи и вздохи Лисёнка. А вот Лика…
Лика молча распаковала плюшевого медведя и с минуту на него смотрела. Потом подняла на нас с Максимом глаза, и я с удивлением заметила в них слёзы.
– Спасибо, – сказала она негромко, – я о таком давно мечтала.
– Правда? – удивилась я. Девочка кивнула.
Когда Лика разворачивала следующий маленький свёрток, я придвинулась поближе, чтобы лучше видеть её лицо. Всё-таки это был подарок, который я придумала сама и выбирала очень долго…
В коробочке лежал золотой медальон – две целующиеся птички. Две цепочки, два замка.
– Это медальон, – объяснила я Лике, как только она открыла коробку. – Он состоит из двух частей. Одну часть оставишь себе, а вторую подаришь человеку, которого полюбишь. Близкому человеку, другу или возлюбленному – как тебе самой захочется.
Девочка рассматривала птичек, поглаживая их подушечками пальцев, и молчала.
– Не нравится? – я начала беспокоиться.
– Нравится, – она наконец посмотрела на меня и улыбнулась. А потом добавила, словно не решаясь на что-то:
– Можно… я тебе тоже кое-что подарю? Только это… в нашей с Лисёнком комнате…
– Да, конечно, – я кивнула и направилась за Ликой, так и не посмотрев, что мне приготовил Громов. Впрочем, я знала, что Максим не обидится на меня за это промедление.
В комнате девочка залезла в комод и вынула большую и толстую тетрадку-альбом с плотной бумагой. Несколько секунд Лика держала её в руках, а потом отдала мне, при этом погладив тетрадку по обложке ладонью очень нежно, как живую.
Я открыла её. И еле сдержала изумлённый вздох.
Со всех страниц тетрадки на меня смотрела… я сама. Я сижу в кресле и читаю книжку, я готовлю что-то у плиты, я смеюсь, я грущу, я улыбаюсь… Сотни маленьких зарисовок меня – в полный рост, в профиль и анфас, в разной одежде и обстановке… Я переворачивала листок за листком, поражаясь технике исполнения этих портретов, чёткости линий и точности образа – я даже понимала, какие именно моменты нашей жизни Лика рисовала по памяти…
На одном из последних листов акварелью было нарисовано только моё лицо. Я смеялась, глаза радостно светились.
– Этот портрет – мой любимый, – сказала Лика тихо.
Я подняла глаза. Девочка стояла, повесив голову, и робко смотрела на меня. Как будто ждала, что я буду её ругать.