И когда мне так плохо, что вынести это никак нельзя,
И когда жизнь - это не жизнь, а просто обломок странного дня,
И когда в сером небе над полем кружит воронье,
Я шепчу: «Да святится имя Твое».
Откуда столько сомнений?
Я пытаюсь их гнать.
Но если связаны руки, очень сложно играть.
Я - простая дворняжка, и одет я в рванье,
Но я шепчу: «Да святится имя Твое»
Думай - не думай, если хочешь жать, сначала посей,
Но ты же знаешь, ты же знаешь, в этом мире
слишком мало людей
И они говорят мне так много слов, но я знаю - все вранье,
И я шепчу: «Да святится имя Твое»
Только тот и несчастлив, кто не смеет украсть.
Ну, а если всю жизнь ты прожил на дне - невозможно упасть.
Но костры еще не сгорели, и глумится зверье,
Мои руки в огне, мое сердце - мишень,
Но я кричу: «Да святится имя Твое!»
Я сижу в сортире и читаю «ROLLING STONE»,
Венечка на кухне разливает самогон, Вера спит
на чердаке, хотя орет магнитофон, Ее давно пора
будить, но это будет моветон.
Дождь идет второй день,
Нужно спать, но спать лень.
Хочется курить, но не осталось папирос,
Я боюсь спать, наверно, я трус,
Денег нет, зато есть пригородный блюз.
Какая-то мадам звонит мне третий раз, От нее меня
тошнит, тошнит уже не первый час. Я говорю ей:
«Ненавижу, не люблю и не хочу». Я говорю:
«Меня здесь нет, я давно ушел к врачу».
Разбиваю телефон, иду пить самогон.
Хочется курить, но не осталось папирос, Я
боюсь пить, наверно, я трус, Денег нет,
зато есть пригородный блюз.
Часы пробили ровно одиннадцать часов, Венечка
взял сумку с тарой и без лишних слов Одел мой
старый макинтош и тотчас был таков, Вера слезла с
чердака чтоб сварить нам плов.
Двадцать лет, как бред,
Двадцать бед - один ответ,
Хочется курить, но не осталось папирос,
Я боюсь жить, наверно, я трус,
Денег нет, зато есть пригородный блюз.
Я боюсь думать,
Я боюсь спать,
Я боюсь пить,
Я боюсь жить.
Наверное я трус - ну и что же.
Денег нет, зато есть пригородный блюз!
Ты сидела и скучала в мягком свете свечей,
И чей-то рок-н-ролл мешал тебе заснуть.
Я сказал тебе: «Пойдем со мной». И ты пошла.
Даже не спросив, куда лежит мой путь.
И вот мы пришли, скажи, куда мы пришли?
Ты говоришь, что это рай. А не надо так шутить!
Здесь слишком грязно, здесь слишком темно,
Здесь слишком много дверей, но мне никак не уйти.
И ты тянешь меня на седьмое небо, Постой,
зачем? Я там был и не раз. Ты тянешь меня на
седьмое небо, Постой, не сейчас, может быть,
в другой раз.
У, ты красивая вещь из тех, что ставят на каминную полку,
Ты не умна и не глупа, ты - никто, но что же из того?
Из всех нас слишком мало толку.
Я прошу тебя: давай не будем лезть друг другу в душу,
Искать напрасно то, чего нет.
Зачем же усложнять, ведь мы так дружно делим
Портвейн, телевизор, сортир и обед.
Ты тянешь меня на седьмое небо, Постой,
зачем? Я там был и не раз, Ты тянешь меня на
седьмое небо, Постой, не сейчас, может быть,
в другой раз.
Седьмое небо-это так высоко Колени дрожат и кружится голова.
И если ты первой не столкнешь меня вниз,
Рано или поздно я столкну тебя.
Послушай, милая, ведь это же страшно -
Поставить свою жизнь и на кого? На меня.
А забудь все, что я тебе сказал,
Иди сюда, я опять хочу тебя.
И ты тянешь меня на седьмое небо, Постой,
зачем? Я там был и не раз, Ты тянешь меня на
седьмое небо, Постой, не сейчас, может быть,
в другой раз.
Ты - маленький праздник, чудесный, словно сон,
Ты - солнечный лучик, рожденный в звездную ночь,
Ты пришла как июль, ты знала, я ждал тебя всегда,
Ты свободна как птица, я знаю, ты умеешь летать.
Глаза твои - крылья, река течет в твоих волосах,
Я вошел в эту реку, и я вышел другим. Я стал тем, кто я есть
Ты святая колдунья, ты танцуешь сквозь запах весны,
Ты научила меня видеть небо и верить в себя,
Где мне взять сил прожить эту жизнь без тебя?
Илья Смирнов
Эта история уже достаточно хорошо известна. Я входил в такую группировку людей, которые собрались около 1980-81 годов вокруг студенческого клуба «Рокуэлл Кент» в МИФИ, первоначально никак не связывал свои цели и задачи с музыкой. Я был приглашен туда в качестве специалиста по изданию подпольных журналов, не уточняя направленности. И хотя специалистом я был довольно хуевым, то единственное, чего мне удалось добиться, это то, что меня-таки забрали. Но учитывая то, что у нас «вор в законе» - это человек, который не вылезает из тюрьмы, в отличие от западных представлений о профессиональном преступнике, может быть, я действительно был специалистом. Во всяком случае, нам удалось наладить издание журнала «Зеркало», от которого пошли «Ухо» и «Урлайт». И только потом, после того, как мы столкнулись с абсолютной неспособностью богемно-литературной интеллигенции что бы то ни было делать, в частности, издавать журнал, мы переквалифицировались на рок-музыку, чему способствовал человек по имени Володя Литовка, арестованный впоследствии по делу Романова в начале 1984 года. Он как раз пришел на одно из маразматических этих заседаний и сказал, что если журнал будет уделять половину своего внимания рок-музыке, то он берется вместе с товарищами по дискотеке наладить распространение и изготовление журнала, что и было сделано. Так сложился наш забавный коллектив. А я тогда, кроме Макаревича, вообще ничего не знал в советском роке и поинтересовался, что это такое, «советский рок»? Мне сказали, ну, как же, мол, есть, например, такой Гребенщиков. Таким образом, в качестве полпредов к нам попали сначала Гребенщиков и Дюша, которых туда ангажировал Троицкий, который у нас официально значился в бумагах как «ведущий семинара «Искусство и коммунистическое воспитание», которые мы сдавали в партком. Журнал, собственно, и выходил в качестве стенгазеты при этом семинаре. Ну, всем было достаточно понятно, что это такое, и поэтому, когда клуб закрывали, то перед носом у президента трясли последним номером «Зеркала», где были напечатаны стихи Звездочетова: «Приветствую вырождающиеся нации - в них сладостная нега и гниль аристокрации, а так же вершина человеческого общения - половые извращения». Говорили в парткоме: «Что, сука, это и есть твое коммунистическое воспитание?!» Таким образом, мы вышли на Гребенщикова, а Гребенщиков, в свою очередь, очень рекламировал Майка. На памятном своем концерте в НПО «Норпласт» на задворках Москвы он исполнял майковский «Пригородный блюз» и, на мой взгляд, не в обиду Майку, это было лучшее прочтение этой песни. И он всем кричал: «Вы знаете такого человека - Майка?» И человека три с половиной ему ответили: «Да, знаем». На самом деле, тогда круг любителей советского рока был невероятно элитарным - вширь все это пошло только году в 82-м, благодаря магнитофонной индустрии. А тогда на концерты ходило очень немного народу, как правило, одни и те же лица.
Вообще, информации никакой не было, однажды я начал говорить о Гребенщикове с молодыми ребятами - студентами, своими друзьями, а они спрашивают: «А, это тот, который гомосексуализмом в Тбилиси занимался?» Это все, что они знали с подачи Саульского, который, обидевшись на то, что его выкинули из зала, начал пускать всякую клеветническую парашу про Б.Г. А люди, кроме этого, вообще больше ничего не знали.
Итак, Гребенщиков очень агитировал нас пригласить Майка. И вот, Володя Литовка договорился о снятии огромного киноконцертного зала в Москворечье и выписал туда «Аквариум». Директор ДК в это время был в отпуске. Через МИФИ Литовка каким-то образом провернул эту аренду, и замдиректора, который где-то там все время тусовался, мы упоили до такого состояния, что он, вероятно, не мог бы отличить «Секс-Пистолз» от Боба Дилана. И поэтому, против всех законов природы, концерт прошел до конца. Очень хорошая была аппаратура - Макаревичевская. Концерт этот был для меня замечателен тем, что в первом отделении, к моему удивлению, публика очень холодно отнеслась к Майку, еще холоднее, чем к Б.Г. На Б.Г., когда он играл на химзаводе, уходила, примерно, треть зала (пытаюсь восстанавливать историческую правду), здесь - ушла едва ли не половина, в том числе люди, которые потом его полюбили. В основном, как я понял, обламывала музыка. Люди привыкли к более или менее сложной музыке типа «Воскресения», и вот эта, намеренно упрощенная музыка «Зоопарка», она с самого начала людей шокировала. Эта ситуация Майка, несмотря на то, что он выпил пару стаканов вермута, сильно обломала, да и меня тоже. Но, что-то нужно было делать, как-то выправлять концерт, и я ему сказал: «Ну что, надо гнать всю стрему, чтобы людям понравилось». И покатили - «Дрянь», «Пригородный блюз», все те вещи, которые тогда воспринимались просто, как сейчас вооруженное восстание. Это, конечно, произвело впечатление даже на пожилых людей. Я помню реакцию моего папы, который тоже присутствовал на концерте, так он потом сказал, что Майк - это большой лирический поэт.
Вот так я к нему до сих пор и отношусь, хотя он к себе относился совершенно иначе. И когда он писал свою автобиографию для нашего «Зеркала», он как раз упирал на свои англосаксонские корни, я его вполне понимаю, но я его воспринимал и воспринимаю только так. По умению работать со словом это, наверное, после Башлачева второй человек. У него, конечно, вещи достаточно неровные, но есть произведения, которые читаются с листа - это большая редкость для рок-поэзии. Вообще, рокеры ведь страшно отрицают свою преемственность от бардов, всем же надо быть непременно Иису