— Светлана Вячеславовна, — отрекомендовалась она.
— А вы, Светлана Вячеславовна, что можете сказать по этому поводу?
Девица встала, изящным жестом затушила сигарету в пепельнице. При этом белый халат, в который она была одета, слегка распахнулся и мелькнули худые острые коленки.
Девица подошла к Губареву и взяла фотографию. С минуту-другую она вглядывалась в изображение:
— Я видела ее несколько раз.
— Да? — воспрял Губарев. — Где? Когда? При каких обстоятельствах?
Светлана Вячеславовна смотрела не на него, а мимо, как бы что-то вспоминая. Потом она словно очнулась и перевела взгляд на Губарева.
— Здесь, в доме, — сказала она несколько удивленно. — А где же еще?
— Как давно?
— Видела, как она выходила из дома и приходила. Пару раз столкнулась на лестнице.
— Вы часто бываете на улице?
— Я люблю сидеть на балконе. И мне оттуда все видно.
Губарев вспомнил слова Маркеловой о том, что «нахалка» все время безвылазно сидела дома. Похоже, что Светлана Вячеславовна говорила правду.
— Вы видели ее одну?
— Нет. С молодым человеком. Худым, темноволосым.
Русланом, понял Губарев. Бойфрендом.
— А что еще вы можете сказать об Анжеле?
— Ничего. — Девица замолчала и вернула фотографию Губареву. — Но в день убийства произошел один случай. Правда, наверное, к убийству он никакого отношения не имеет.
— Нас интересуют все подробности и детали, — сказал Губарев. — Все может оказаться важным и полезным для расследования.
— Я поднималась по лестнице, а когда вошла в холл, увидела, что дверь ее квартиры как-то быстро захлопнулась и раздался какой-то возглас или крик. Я не поняла.
— В какое это было время?
— Время? — Она задумалась. — Кажется, это было в начале десятого или позже. Точно сказать не могу.
— И больше вы ничего не видели и не слышали? Она покачала головой.
— Нет.
«Это был убийца!» Губарев взглянул на Витьку и прочитал в его глазах ту же самую мысль.
— Жаль!
Губарев посмотрел на Светлану Вячеславовну. Она — на него. Бывает так, что непонятно почему возникает к человеку труднообъяснимая симпатия. Вроде бы и человек-то дрянь, и в моральном плане далек от совершенства. А симпатизируешь ему. И ничем не можешь это объяснить. Как ни пытайся.
Такие примерно чувства он испытывал к стоявшей перед ним девице. Чем-то она ему нравилась. Может быть, хваткой или умением лавировать в трудных ситуациях?
— У меня к вам есть еще один вопрос, — сказал Губарев. — Как бы вы охарактеризовали Анжелу? — Он решил спросить об этом Светлану Вячеславовну, потому что интуитивно понял: ее оценка будет безошибочна и точна. Людей она видит насквозь. Этого у нее не отнимешь. — о ней говорят как о взбалмошной и капризной девице, которая вела себя, как хотела.
— Взбалмошная? — переспросила Светлана Вячеславовна. — Вела себя, как хотела? Мне кажется, она ничего не делала просто так. Не подумав. Не рассчитав.
— Почему вы так решили?
— Взгляд. — Светлана Вячеславовна сделала плавный жест. — И еще нечто такое, что трудно описать, но что хорошо чувствуется.
— Спасибо, — сказал Губарев. — Вы нам очень помогли.
— Пожалуйста, — пожала плечами Светлана Вячеславовна.
— Я могу надеяться, — подал голос депутат, — что мое присутствие здесь не будет разглашено?
Губарев посмотрел на этого червяка. Он и одевался-то, как гангстер — шляпа, надвинутая на лоб, темные очки, — потому что смертельно боялся, что его узнают. Шкодить дядя не боится, усмехнулся майор, а как дело касается огласки, так дрожит, как заяц.
— Если этого не потребуют интересы следствия, то о вас никто не узнает. До свидания, — обратился Губарев к Светлане Вячеславовне.
— До свидания, — ответила она, и легкая усмешка скользнула по ее губам.
Глава 10
Я не знала, как выбрать удобный момент для разговора с матерью. Она всегда находилась в состоянии погруженности в себя и плохо реагировала на внешний мир. Только при упоминании Ники ее охватывало беспокойство и волнение. На все остальное ей было глубоко наплевать. Мне нужно было узнать все о том отрезке времени, когда мать лежала в роддоме. Тот факт, что там же рожала Наталья Родионовна, по моему мнению, не могло быть простым совпадением. За этим что-то стояло. Но что? Это и предстояло мне выяснить. Догадка казалась мне близкой и очевидной. Ника и Анжела — родные сестры. Их перепутали. Случайно. Но кто их мать?
Но в один из вечеров мне повезло. Отец куда-то ушел, Ники не было. Мы находились в квартире одни. Я и моя мать. Я понимала, что больше такой возможности может и не представиться и я должна использовать этот шанс. Мать готовила на кухне, я была в нашей с Никой комнате. Я. стояла около зеркала, смотрела на свое отражение и пыталась внушить себе уверенность. Но мои попытки были тщетны. На меня смотрела девушка с испуганным взглядом и бледным лицом. Отчего же я так нервничала? Предчувствовала, что узнаю нечто, что полностью перевернет мою жизнь? Наконец я решилась. Заглянула на кухню. Как всегда, мать не обратила на меня никакого внимания. Но я даже не обиделась. У меня была другая цель…
— Привет, мам. — Я старалась, чтобы мой голос звучал как можно приветливей и радостней.
— Привет! Мы уже здоровались, — немного удивленно сказала мать.
— Я и не заметила. Ну ничего. — И я нервно хихикнула. Я чувствовала, как выдержка изменяет мне.
Мать ничего не ответила. Она продолжала жарить на сковороде котлеты. Затем выключила горелку, накрыла сковородку крышкой и села на табурет напротив меня, погруженная в свои мысли.
— У меня где-то коробка конфет есть. Твоих любимых. Шоколадных. Будешь? — И не дожидаясь ответа, я пулей вылетела из кухни. В комнате я достала коробку из ящика письменного стола и вернулась на кухню. — Вот они. — Я протянула матери коробку.
— Спасибо.
— Чаю налить?
— Налей.
— Ой, какой чайник горячий, я чуть не обожглась!
— Аккуратней надо быть.
— Я стараюсь, мам. Понимаю, что мы с Никой иногда бываем свинками неблагодарными. Вы с отцом столько для нас сделали. А мы — грубим, не слушаемся. Но я исправлюсь, мам, честное слово, — тараторила я, наливая матери чай в высокий бежевый бокал с коричневыми полосками. — Ты хочешь, чтобы я исправилась?
— Неплохо бы.
— Я буду копить деньги на бытовую технику. Машина стиральная у нас уже есть. Теперь, может, кухонный комбайн приобрести, а, мам? Чтобы ты не так много времени проводила в кухне.
— А где же мне еще его проводить?
— Ну как где? Посиди на диване. Посмотри телевизор. Отдохни.
— А зачем? Я опешила.
— Ну… просто. Снять усталость. Мать пожала плечами.
— Мне все равно, — безучастным голосом сказала она.
Ты так много работала в молодости, что, наверное, надорвалась. Да и мы с Никой тебе нелегко достались. Шутка ли выносить двоих! Вы с папой думали об одном ребенке, а тут сразу — двое! Я представляю, как папаш… папа обрадовался.
И тут я увидела, как у матери задрожала рука И так сильно, что ей пришлось поставить бокал обратно на стол.
Я замерла. Но сделала вид, что ничего не заметила.
— Папа, наверное, тебя на руках носил… Глаза у матери расширились. Как у безумной.
Она сидела, уставившись в одну точку. А у меня по спине побежали мурашки.
— Когда люди живут в любви, рождение детей — всегда подарок, — продолжала я.
Мать перевела свой взгляд на меня.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем ты говоришь об этом?
— А что тут такого? Я говорю о нас с Никой. Как тяжело мы тебе достались. И как вы были рады…
— Замолчи!
— Почему?
— Замолчи!
— Ладно, не буду. Но что я сказала не так?
— Не говори больше на эту тему… Никогда…
— Не буду…
Я понимала, что терплю сокрушительное фиаско. Что я стою перед запертой дверью, ключ от которой находится в руках у матери. Но она не собирается отдавать его мне. И здесь я иду ва-банк. Я подхожу к ней и обнимаю ее.
— Мамочка! Я же тебя люблю. И хочу, чтобы у нас в семье все было хорошо. Я тебя очень люблю. Я часто смотрю фотоальбом. Любуюсь тобой на фотографиях, где ты молодая и красивая. — Я чувствую, как напряжена моя мать. Как струна. — Какие у тебя были шикарные волосы, мамочка. — И я глажу ее по волосам. — Давай вместе посмотрим этот фотоальбом.
Мать находится в странном оцепенении. Я приношу фотоальбом и раскрываю его. Мне хочется разбудить ее память. Начать с фотографий, с воспоминаний о молодости, а потом плавно перевести разговор на нас с Никой. На роддом. На то время, когда она лежала там.
— Какая у тебя была фигурка, глаза, волосы. Вот повезло отцу. А он не всегда ценит тебя. — Мать не смотрит на фотографии, она смотрит куда-то сквозь них. Она ушла в себя. И я не знаю, как достучаться до нее. Но пробую. Снова и снова…
— А вот здесь нет никаких фотографий. Пустые дырки. Почему? Это отец вынул фотографии? Не захотел тебя видеть? Ты была здесь недостаточно хороша?
Мать молчит. Ее зубы выбивают мелкую дрожь.
— Нет. Это я.
Я наклоняюсь к ней близко-близко. Я слышу дыхание матери: взволнованное, учащенное.
— Ты вынула свои фотографии. Зачем?
— Так надо было.
— Почему?
— Я не могла на них смотреть. — Неожиданно мать закрывает лицо руками. — Не могла.
— Ты не нравилась самой себе?
— Нет. Это была не я.
— Отец? Ты вынула эти фотографии в момент вашей ссоры?
— Нет.
— А что? Что здесь было? — настойчиво спрашиваю я. Сказать по правде, меня всегда интересовали эти пустые глазницы фотоальбома. Но мать обычно уходила от моих вопросов или резко обрывала меня.
— Фотографии.
— Твои?
— Нет.
— Отца?
— Нет.
— Бабушки? — гадаю я.
— Нет.
— А кого?
— Одного человека. И тут меня осеняет догадка.
— Твоего… любимого?
Мне впервые в голову приходит мысль, что у матери была своя жизнь. До отца. До нас с Никой. У красивой девушки с большими серыми глазами было нечто, принадлежащее только ей. Меня охватывает любопытство, смешанное с горечью. Бедная мамочка, наверное, это была какая-нибудь красивая романтическая история. Она любила его, он — ее. Но потом они расстались, как говорится, под давлением обстоятельств. Или здесь было что-то другое. Но что?