то есть подчинения тому или иному Синоду, Собору или епископу. Уже встав на этот путь, я с него не сходил и никогда не сошел, потому что Церковь была для меня выше, чем земные пути. Божественная природа Церкви, выражающаяся в иерархии и в таинствах, была для меня выше, чем человеческая природа Церкви, которая может иногда ошибаться… я сказал открыто и прямо владыке Иоанну (святой Иоанн Шанхайский. — Авт.), что я не могу по совести своей бросать камнем, как это делали многие в Зарубежье, в Русскую Православную Церковь, ее Патриарха и ее иерархов. Знаете, что он мне сказал? Он мне сказал: «Я каждый день на проскомидии поминаю патриарха Алексия. Он патриарх. И наша молитва все-таки остается. В силу обстоятельств мы оказались отрезаны, но литургически мы едины. Русская Церковь, как и вся Православная Церковь, соединена евхаристически, и мы с ней и в ней. А административно нам приходится, ради нашей паствы и ради известных принципов, идти этим путем, но это нисколько не нарушает нашего таинственного единства всей Церкви».
Давайте же и мы не нарушать таинственного единства Церкви, помня, однако, что она началась в Вечности и в ней же имеет свое продолжение. И видя, как современные иерархи, пренебрегая большинством нашей Церкви, взирающим на нас из Вечности, рвут нити таинственного единства, бесстыдно разоряя каноны и предавая забвению священные предания, мы имеем полное право если не бросить камень, то уже поднять его с земли и пригрозить. Если же сомнительная догматическая верность «патриаршей» воле и навязанная «социальными доктринами» дисциплинированность паствы для нас важнее преданий церковных, то мы что угодно, но не Православные Христиане.
Сегодня, как никогда раньше, мы видим реальную возможность осуществления того, о чем говорил православный американец Серафим (Роуз): «Все церковные организации в конце концов поклонятся антихристу». Растолковывая эти слова, он говорил, что «Церкви, в силу того, что являются организациями (не как мистическое Тело Христово!), вынуждены будут подчиниться единому мiровому руководителю, чтобы быть «признанными им для продолжения своего существования». Тем самым, по словам о. Константина Зайцева, «верность Христу принимает формы уже исповеднические», и «подвиг Русскости», орденский по своей сути, т. к. по силам лишь избранным, становится подвигом рыцарской верности Вере отцов, «готовой обратиться в мученичество».
Но вернемся к историческим истокам тяжкой болезни нашего церковного нестроения. Предательство Государя фактически всей иерархией Русской Церкви в марте 1917 года, юридически закрепленное формулой умолчания о свершенном преступлении на Поместном Соборе, имело трагические последствия для духовного здоровья всего русского народа. История становления Московской Патриархии тяжелым грузом лежит на совести всех православных людей, прихожан «патриархийных» храмов, к которым принадлежит и автор данной книги, и требует от нас сугубой метанойи.
Вначале будущие первые лица «патриаршей иерархии» дружно отпали в ересь обновленчества. Увидев, что обновленцы пользуются поддержкой советской власти, их тотчас же признали. Таковыми отступниками оказались митрополит Владимирский и Шуйский Сергий (Страгородский), архиепископ Евдоким (Мещерский) и епископ Костромской и Галический Серафим (Мещеряков). 16 мая 1922 г. ими был опубликован «Меморандум трех», где выражалось полное признание обновленческого ВЦУ как единственной канонически законной Верховной Церковной Власти, все распоряжения которой законны и обязательны. К этой группе примкнул и епископ Ямбургский Алексий (Симанский) — будущий советский Патриарх. Следующим этапом отпадения от Церкви явилась знаменитая декларация 1927 года митрополита Сергия (Страгородского), которую часто рассматривают в отрыве от обновленческой ереси вышеуказанных апостатов, что в корне неверно. Декларацию о верности большевикам-христоборцам, кроме митрополита Сергия, подписали члены созданного совместно с НКВД (и без согласия епископата, т. е. незаконным путем) «Синода» Патриархии: митрополит Тверской Серафим (Александров), известный как прямой агент НКВД; архиепископ Вологодский Сильвестр (Братановский) — «бывший обновленец»; архиепископ Хутынский Алексий (Симанский) — тоже, как Сергий и Сильвестр, присягнувший обновленцам и вновь пришедший к Патриархии, естественно, через «покаяние»; архиепископ Самарский Анатолий; архиепископ Звенигородский Павел — управляющий Псковской епархией, пришедший из старообрядческой секты «беглопоповцев»; епископ Сумской Константин — управляющий Харьковской епархией; епископ Серпуховской Сергий. Всего — девять человек. Против «Декларации» и такого «Синода» выступило подавляющее большинство (многие десятки) архиереев, находившихся в России: в тюрьмах, лагерях и ссылках, откуда почти никто из них не вернулся.
Если «Декларация» Сергия и спасла чьи-нибудь жизни, то только его самого и узкого круга приближенных к нему лиц. Репрессии против духовенства продолжались после «Декларации» с невиданной силой.
В 1935 году из тюрьмы вышел законный местоблюститель патриаршего престола митрополит Петр, которому Сергий обязан был передать все церковное управление.
По свидетельству о. Льва Лебедева, Сергий пишет письмо в НКВД, где предупреждает чекистов, что в случае перехода власти к Петру «рухнет здание сотрудничества» Церкви и советской богоборческой власти. Через несколько дней митрополита Петра опять арестовали и в 1937 году расстреляли.
Всякому честному человеку понятно, что от подлинной и законной церковной власти Московской Патриархии, какой она была сразу после смерти патриарха Тихона, откололась группа во главе с Сергием. Многие из группы Страгородского затем еще горько пожалеют о своем легкомысленном конкордате с Советами, который, логикой вещей, заставлял их уступать одну позицию за другой, часто идя на крайне сомнительные сделки с собственной совестью.
В 1927 году епископ Ижевский Виктор (Островидов) писал по поводу «Декларации» (Послания) Сергия так: «…От начала до конца оно исполнено тяжелой неправды и есть возмущающее душу верующих глумление над Святой Православной Церковью и над нашим исповедничеством за истину Божию. А через предательство Церкви Христовой на поругание «внешним» оно есть прискорбное отречение от Самого Господа Спасителя. Сей же грех, как свидетельствует слово Божие, не меньший всякой ереси и раскола, а несравненно больший, ибо повергает человека непосредственно в бездну погибели…»
Как мы указывали выше, «меньшими» грехами ереси обновленчества творцы «Декларации» себя также «премного изукрасили». Ничего не скажешь, тяжелое наследие несет на себе эта часть Русской Поместной Церкви. Безусловно, сейчас в Церкви есть огромное количество замечательных монахов, иереев и мирян, которые являются истинно православными русскими людьми. Есть и иерархи, заслуживающие всяческого уважения. Они сделали великое дело, когда буквально заставили Московскую Патриархию присоединиться к почитанию царя Николая Второго как святого мученика. К почитанию, которое было соборно определено Русской Православной Церковью за границей в 1981 году. Но мы все еще далеки не только от совершенства, но и от простого выздоровления от многочисленных недугов.
Отец Лев Лебедев с прискорбием писал в своей неоднозначной книге «Великороссия» о том, что: «Качество веры изменилось до неузнаваемости. В людях попроще, из той социальной среды, где и по сей день искренне полагают, что заброшенный храм весьма удобен как сортир, в людях из этой среды вера давно превратилась в некое церковнообразное язычество, где все сводится к делу «жертвоприношений» Богу с тем, чтобы он не наказал или подал просимое. В людях более высокого культурного уровня, наряду с этим, заметна и жажда «духовных переживаний». Но если нет подлинной Благодати Духа Святаго и вызываемых ею высоких чувствований, то их пытаются изобразить, то есть искусственно воссоздать. И получается «прелесть» в виде экзальтации разных степеней, приводящей сплошь и рядом к психическому и умственному расстройству той или иной степени. Так что теперь среди верующих интеллигентов самые усердные — это всегда, обязательно и непременно — душевно (или нервно) больные люди. На этой почве особенно пышным цветом расцвели в «патриархии» явления ложного «старчества» и «обожествления» молодых архимандритов сбесившимися истеричками. В отличие от св. Иоанна Кронштадтского, архимандриты (игумены, иеромонахи и иные «благодатные батюшки») не гонят таких прочь от себя, а всячески поощряют, иногда создавая из этих поклонниц настоящие банды, терроризирующие морально (а то и телесно!) остальных верующих. Это страшное явление имеет явно антихристов характер. Одна из почитательниц такого архимандрита очень точно сказала: «Наш Бог — батюшка!»
Жажда иметь «живого бога», человека-бога, которого можно было бы кумиротворить в жизни, — вот что за этим стоит. Эпоха «культов личностей» не прошла даром. Сколько сотен, тысяч (!) душ по всей России безнадежно испорчено этими новоявленными «старцами», «благодатными» наставниками и «чудотворцами»! Старчество подлинное прекратилось давно…»
Страшные слова Льва Лебедева могут прямо-таки привести нас в состояние апатичного ожидания трагического конца. У каждого из нас, читающих эти строки, на память приходят множество примеров подобного духовного помрачения верных чад Московской Патриархии.
Но и это еще не все. Дальше, как говорится, больше. Опять же по свидетельствам о. Льва Лебедева, с начала 1960-х годов одновременно начинают развиваться два злейших еретических учения в лоне все той же Патриархии — богословие революции и экуменическое учение. Оба связаны с личностью митрополита Никодима (Ротова), у которого было большое количество искренних почитателей. В шестидесятых «никодимовцы», для начала, стали стыдливо избегать упоминаний о дьяволе и бесах, а сам Никодим вместо слова «грех» элегантно выражался «наши несовершенства». Тот же гражданин Ротов, питавший некоторую слабость к священническому облачению, поставил вопрос ребром перед Всеправославным совещанием на острове Родос, готовившим новый 8-й Вселенский Собор, о том, что пора признать масонство одной из положительных религий, чтобы появилась возможность установить с ним экуменическое общение.