Предания об услышанных мольбах — страница 15 из 21

Хожение Ши Чжан-хэ в потусторонний мир

Ши Чжан-хэ был уроженцем уезда Гаои, что в Чжаого. Девятнадцати лет он заболел и по прошествии месяца умер. Семья Чжан-хэ была бедная и не смогла захоронить его в срок. Прошло четыре дня, и Чжан-хэ ожил. Вот его рассказ.

Когда наступила смерть, Чжан-хэ пошел на юго-восток. В пятидесяти шагах перед собой он видел двух человек, указывающих ему путь. Чжан-хэ шел то медленнее, то быстрее, и те двое то замедляли, то убыстряли ход, оставаясь в пятидесяти шагах от него. По обеим сторонам дороги рос терновник, колючий, как ястребиный коготь. Несметные толпы людей брели через терновник: все были сплошь в ранах, кровь струилась по земле. Они увидели Чжан-хэ, одиноко бредущего по гладкой дороге, и разом воскликнули в восхищении:

— Один сын Будды[122] идет Великим путем!

Впереди Чжан-хэ увидел черепичные разноцветные строения этак в несколько тысяч этажей. В верхнем этаже самого высокого из них сидел у окна человек величественной наружности в черном четырехполом халате[123]. Чжан-хэ ему поклонился, а человек крикнул с высоты дворца:

— Прибыл господин Ши! Две тысячи лет минуло со дня расставания!

Чжан-хэ представил себе это время и сразу вспомнил то расставание. Он знал Мэн Чана из Маму и его жену, теперь уже давно покойных.

— Вы знали Мэн Чана? — спросил человек из дворца.

Чжан-хэ ответил, что знал.

— При жизни Мэн Чана? — спросил человек из дворца.

Чжан-хэ ответил, что знал.

— При жизни Мэн Чан был неспособен совершенствоваться в вере и теперь служит у меня мусорщиком. Жена Мэн Чана в вере совершенствовалась и ныне пребывает в месте самом благостном, — сказал господин и поднял руку, указывая на один из домов на юго-западе:

— Она живет здесь.

Меж тем жена Мэн Чана открыла окно в своем доме и увидела Чжан-хэ. Она радостно его приветствовала и подробно расспросила, какие новости у нее в семье.

— Когда вернетесь, господин Ши, сразу же напишите им в письме обо всем здесь увиденном, — попросила она.

Тотчас из западного дворца появился Мэн Чан с метлой и совком в руках и тоже расспросил о своей семье. Затем человек с вершины дворца обратился к Чжан-хэ с вопросом:

— Известно, что Вы верите в перевоплощение и спасение, уповаете на совершенствование в вере. А каким образом Вы соблюдали себя?

— Не ел рыбу и мясо, не брал в рот вина, постоянно зачитывал сутры Высокочтимого, спасался от всяческих страданий, — отвечал Чжан-хэ.

— Судя по тому, что передавали, Вы говорите правду, — сказал господин и, прервав беседу с Чжан-хэ, обратился к Хранителю главного списка:

— Проведите дознание по делу господина Ши! Не была ли допущена ошибка?

Хранитель сверил списки и сказал:

— Ему осталось жить тридцать лет.

— Вы желаете вернуться? — спросил господин.

Чжан-хэ ответил, что желает. Господин приказал Хранителю списка снарядить конную повозку и послать с Чжан-хэ двух служек. Чжан-хэ раскланялся, сел в повозку и тронулся в обратный путь. По пути их следования были заблаговременно оповещены постоялые дворы и слуги, приготовлены запасы.

Скоро Чжан-хэ прибыл домой. Его отвратил идущий от тела запах, и он не пожелал соединиться с ним. Он стоял у изголовья, когда младшая сестра сзади подтолкнула его. Чжан-хэ упал ничком на труп и сразу ожил.

Прежде чем уйти в монахи, праведник Чжи Фа-шань услышал рассказ Чжан-хэ. Тогда-то он и утвердился в намерении вступить на Путь. Фа-шань жил во времена правления под девизом Всеобщий мир (326—334).

Отшельник Шань Дао-кай

Шрамана Шань, по прозванию Дао-кай, был неизвестно откуда родом. В его отдельной биографии говорится, что он происходил из Дуньхуана, родом из семьи Мэн. Дао-кай в молодые годы ушел от мира, желая уединиться где-нибудь в пещере на высокой скале. Поэтому он заранее приучил себя обходиться без злаков[124]. Сначала Дао-кай питался пшеничной мукой, через три года перешел исключительно на сосновую смолу, а через тридцать лет глотал лишь маленькие камушки. Он отказывал себе в вине, сушеных овощах и фруктах. Когда его донимал ледяной ветер, он жевал горный перец. Силы понемногу оставляли его, кожа становилась глянцевой, а поступь невесомой. Горные божества несколько раз испытывали его, но так ничего и не добились. К нему наведывались горные отшельники, но, избегая общества, Дао-кай жевал чеснок, дабы отпугнуть их. Сидя недвижно, предавался он самосозерцанию, дни и ночи напролет не ведая сна.

Дао-кай долгое время обитал в Баохани. Во втором году правления Ши Ху[125] под девизом Установление преемственности Дао-кай направился в Сипин, прибыл в град Е. Не в экипаже или в лодке, а пешим он проходил за день более семисот ли. Проходя Наньань, он обратил в веру и произвел в послушники-шраманера мальчика лет тринадцати-четырнадцати. В пути тот еле поспевал за Дао-каем.

По прибытии на место Дао-кай остановился на жительство в буддийском храме Прославления добродетели. Он ходил в груботканом рубище, спина оставалась голой. В помещении монастыря он соорудил шатер высотой в восемь-девять чи, навесил на него шелковый полог и украсил орхидеями. В этом шатре он предавался самосозерцанию. В продолжение семи лет он отказывался от злаков, пользовался разного рода снадобьями с запахом сосновой смолы или лекарственного гриба. Дао-кай превосходно лечил глазные болезни. Он обходил грады и веси, повсюду излечивая простой люд. Высшая знать присылала ему множество даров из близких и далеких мест. Дао-кай принимал эти дары и раздавал бедным, не оставляя себе ни толики.

К концу правления Ши Ху, предвидя последовавшие вскоре распри, Дао-кай с учениками ушел на юг в Сюйчан. В третьем году под девизом правления Устроение порядка (360) Дао-кай пришел сначала в Цзянье, а затем перебрался в Паньюй, горы Лоуфушань. Он ночевал под сенью деревьев в лесной чащобе, обретя радость в одиночестве.

В седьмом месяце того же года Дао-кай умер. Он завещал упокоить тело в лесу, не предав земле, и ученики исполнили его волю. В первом году под девизом правления Обильный мир (363) наместником в Наньхае стал Юань Янь-бо[126]. Вместе со своим сыном Ин-шу он взошел на горы Лоуфушань и почтил прах Дао-кая: они воскурили благовония и совершили ритуал поклонения.

ДИНАСТИЯ РАННЯЯ ЦИНЬ (351—394)

Гуаньшиинь спасает от казни

Сюй И был уроженцем уезда Гаолу. Сюй И с молодых лет чтил Закон. Он служил начальником канцелярии при Фу Цзяне. После гибели Фу Цзяня вспыхнули солдатские бунты. Мятежники схватили Сюй И и приготовились казнить: ноги зарыли в землю, а волосы привязали к дереву. Ночью И принялся молить Гуаньшииня об избавлении, а потом в изнеможении заснул. Во сне ему привиделся человек.

— Твои дела плохи, а ты вздумал спать, — сказал он.

Сюй И тотчас проснулся и увидел, что воины, поставленные сторожить его, уснули. Тогда Сюй И попробовал освободиться. Свободными руками он отвязал волосы и, вытащив ноги из земли, бросился бежать. Пробежав сотню шагов, он спрятался в невысокой траве и тотчас услышал, что за ним гонятся. С факелами в руках плотными рядами долго кружили преследователи в тех зарослях, да так и не нашли И. Наутро мятежники разбрелись кто куда, а Сюй И отыскал прибежище в одном из монастырей города Е. Так он и спасся.

Гуаньшиинь вызволяет из беды

Би Лань был уроженцем уезда Дунпин. С малолетства он чтил Закон. С войском Мужун Чуя ходил Лань в северный поход. Он был окружен варварами, когда от него бежала лошадь. Враги скакали за ним по пятам. Лань стал всем сердцем взывать к Гуаньшииню, и ему удалось скрыться. Он поднялся высоко в горы и сбился с пути. И вновь Лань доверился Гуаньшииню. Ночью он увидел праведника в уставной одежде с посохом в руке. Праведник указал ему тропинку. Ланю удалось выйти на дорогу и благополучно добраться до дому.

ДИНАСТИЯ РАННЯЯ СУН (420-479)

Предсказание шрамана

Шрамана Фа-чэн перед смертью сказал:

— Один человек в горах Суншань сообщил мне: «Полководец из Цзяндуна Лю Юй примет мандат Неба». В залог этот человек оставил тридцать два яшмовых кольца и одну золотую монету.

Будущий основатель династии Сун (Лю Юй) узнал об этом и приказал монаху Хуэй-и отправиться в горы Суншань. Тот семь дней и ночей кряду совершал ритуальное хожение, а потом увидел во сне длинноволосого старца, давшего ему указания. Пробудившись ото сна, Хуэй-и уже в точности знал место, где находятся эти вещи. Он раскопал землю и достал их.

Индус Гунаварман

Гунаварман, что означает «Доблесть и добродетель», сын правителя, был родом из Кашмира. В младые годы он ушел в монахи, был наречен «Наставник в Трипитаке». В начале правления династии Сун он пришел в Китай, в великом множестве изложил переводы из буддийского собрания. Гунаварман исполнял монашеские установления безупречно и с достоинством: равного ему в том не было. Шрамана Хуэй-гуань восхитился его нравом и пригласил на жительство в столицу, в монастырь Джетавана. Все посещавшие Гунавармана не сомневались в том, что он необычный человек, но измерить прелести божественного дара во всей его глубине и таинстве были не в состоянии. Однажды Гунаварман был приглашен в горы Чжуншань, в монастырь Роща самадхи. Праведники и миряне собрали цветы и положили их монахам на циновки, желая отыскать среди них воистину святого. Цветы, на которых восседали другие монахи, завяли и смялись. И только цветы с циновки Гунавармана оставались цветущими и свежими, как прежде. Вся столица стала чтить Гунавармана пуще прежнего.

Гунаварман скончался в восемнадцатый день девятого месяца восьмого года под девизом правления Вечная радость (426). Он совсем не болел. Сидел он, как обычно, поджав скрещенные ноги ступнями вверх, запахнув полы халата и сплетя пальцы рук. Так прошла ночь, а он оставался недвижен. Думали, что он погрузился в самосозерцание. Но когда с циновки Гунавармана подняли завещание, в котором говорилось, что он достиг второго плода святости[127], все поняли, что учитель мертв. Ученики стали у праха учителя, всех известили о его кончине, воскурили фимиам. В столицу приехали более двухсот человек. Они ночь напролет твердили сутры, толпой стояли за дверьми кельи и по всей лестнице. Перед сожжением останков в юго-западной стороне неба поднялась облачная дымка, и вдруг появилось некое существо длиною этак с пи (рулон ткани). По сожжении останков всем собравшимся рассказали, что при жизни Гунаварман написал послание в тридцать гатх и вручил ученикам с наставлением: «Отправьте это монахам Индии».

Загробная история Чэнь Ань-цзюня

Чэнь Ань-цзюнь был уроженцем уезда Сянъян. Старший брат его отца смолоду был шаманом: плясал под барабан и совершал жертвоприношения. Ликами божеств и алтарями полнилось его жилище. Только отец Ань-цзюня верил в закон Шакьямуни, днем и ночью соблюдал обеты. Дядя умер, а сына у него не было. Отец определил ему в наследники Ань-цзюня. Ань-цзюнь жил в доме у дяди, но его помыслы и деяния были чисты. Он раз и навсегда прекратил непристойные жертвоприношения. Вскоре Ань-цзюнь тяжело заболел. Но когда домашние затевали свои «божественные» песнопения, он терял сознание, впадал в беспамятство. Так прошел год. Ань-цзюнь еще крепче утвердился в своих намерениях, дал клятву:

— Если я нарушу заповедь, не исполню завета «не убий», то быть мне в неоплатном долгу. Я скорее отрежу свои конечности и принесу их в жертву!

Родственники увещевали Ань-цзюня, но тот не внял их уговорам. Прошло еще два года. В первом году под девизом правления Вечное начало (420) Ань-цзюнь снова заболел. Дыхание оборвалось, но в сердце еще теплилась жизнь, и родные откладывали похороны. А на седьмую ночь тем, кто присматривал за ним, почудилось, будто ветер прошелся по его ногам и тронул погребальную накидку. И сразу же Ань-цзюнь ожил и подал голос. Родные вначале попадали от страха, а затем разбежались кто куда. Вскоре Ань-цзюнь мог двигаться и наконец попросил есть и пить. Родственники обрадовались и спросили, откуда он пришел. Ань-цзюнь рассказал обо всем, что с ним случилось.

Сразу же появился человек, с виду посланник, в сопровождении нескольких десятков воинов с мечами и приказал увести Ань-цзюня. Сопровождавшие его воины собирались связать Ань-цзюня, но посланник их остановил:

— У этого человека есть заслуги. Не связывайте его!

Они прошли более трех сотен ли и прибыли к прекрасному дворцу. То была городская управа. Посланник провел Ань-цзюня через помещения, похожие на присутственные места. В последнем Ань-цзюню вручили бумагу и кисть.

— Двадцать четыре раза напишите имя, которое Вы носили до смерти, — приказали ему.

Ань-цзюнь, как ему было велено, принялся писать свое имя. Он написал его лишь несколько раз, когда вошел чиновник для поручений и крикнул громовым голосом:

— Ань-цзюнь, войдите!

Когда он вошел, ему объяснили приказ о переводе в следственную тюрьму. Служки заспорили:

— В большие колодки его! — говорил один.

— У этого человека много благодеяний. Ограничимся колодками в три чи, — возражал ему другой. Служки долго препирались, да так ничего не решили. Они принялись смотреть бумаги, долго их изучали и наконец надели на Ань-цзюня колодки в три чи. Потом Ань-цзюнь увидел знатного и прекрасного собой господина со свитой в несколько десятков человек.

— За что ты попал сюда? — спросил он Ань-цзюня.

Тот подробно и по порядку рассказал свое прошлое, и знатный господин сказал:

— У твоего дяди были преступления. Однако записями подтверждается, что у тебя были кое-какие благодеяния. Потому тебе разрешено пока располагать собой по своему усмотрению. Теперь ты сможешь обжаловать решение в суде. Я с детства дружил с твоим отцом и видел тебя еще маленьким. Ты можешь, как когда-то, пойти со мной погулять.

Служки ада не соглашались снять с Ань-цзюня колодки, говоря:

— Мы не имеем на то распоряжения начальства, а самоуправствовать нам не позволено.

— Доверьте его мне. Я не дам ему бежать, — настаивал господин, и тогда служки освободили Ань-цзюня. Вместе со знатным господином Ань-цзюнь обошел многие ады, обозрел разные виды мучений. Эти мучения сходны с теми, о которых было рассказано в предыдущих записях. Они обошли еще не все ады, когда появился глашатай и изрек:

— Начальник управы вызывает к себе Ань-цзюня!

Ань-цзюнь перепугался и умолял знатного господина заступиться за него.

— Ты сам не совершал преступлений. Так что говори все как есть и ни о чем не печалься, — успокоил его господин.

Ань-цзюнь подошел к управе и увидел несколько сотен человек, закованных в кандалы. Он вошел в управу вместе с ними. Ань-цзюнь был третьим по списку. Они подошли к ступеням. Человек в парадной одежде и с короной на голове встал перед узниками и зачитал перечень их преступлений. О первом он говорил, что, вступая в брак, тот поклялся супруге не оставить ее, даже если у них не будет сына. Этот человек был из рода Возливающих вино[128]; жена его также чтила Дао. Вместе они руководили народом. У него была ученица — девушка из знатной семьи. Он совратил ее, а от жены отказался. Та подала на него жалобу в суд. Начальник управы объявил приговор:

— Ты нарушил клятву великой верности, данную супруге. Однако одно преступление не карается дважды, а один раз ты уже наказан. Учителя чтят наравне с отцом и государем, а ты совратил девушку. Ты нисколько не лучше отца, развратившего сына! Передать его в отдел наложения наказаний!

Вторым зачитали донесение на женщину, фамилию и имя которой Ань-цзюнь запамятовал: помнил только, что ее семья живет в деревне Хуаншуй, уезда Гуаньцзюнь, округа Наньян. В семье она управлялась у плиты, и ей благоволил бог домашнего очага Цзао[129]. Однако женщина любила поспать, а младенец тем временем ползал на четвереньках взад-вперед и гадил в посуду. Женщина просыпалась, принималась молиться богу Цзао, а затем только все мыла и чистила до блеска. Свекор ругал ее бранными словами, говоря, что нет никаких законов Неба и духов умерших, если боги дозволяют разводить такую грязь. Начальник Приказа домашнего очага узнал об этом и доставил женщину сюда. Начальник управы сказал:

— Спать сверх меры не есть преступление, а с малого несмышленого дитяти спрос невелик. К тому же она уже просила богов быть к ней милостивой. Здесь нет преступления. А вот свекор, отринувший Путь и возведший хулу на души умерших, должен быть доставлен сюда!

И вскоре привели свекра, связанного красной веревкой.

Настала очередь Ань-цзюня. Стоявший подле ступеней зачитал донесение на его имя, к которому присовокупил обвинения, предъявленные его дяде. Начальник управы изрек:

— Этот человек служил Будде. Он человек великой добродетели. Его дядя губил невинные жертвы, вводил в заблуждение простой люд. Преступления дяди уже были подвергнуты тщательному расследованию, но поскольку у него были кое-какие заслуги, ему не вменялись в вину отягчающие обстоятельства. Ныне же он еще и возвел напраслину на безвинного!

Начальник приказал немедля схватить и притащить сюда дядю, а Ань-цзюню велел возвращаться:

— Когда вернешься, добром послужи правому делу упрочения Закона. Тебе отмерен срок в девяносто три года. Неукоснительно его соблюди! И не смей приходить еще раз раньше времени!

На выходе из управы Ань-цзюня остановил начальник канцелярии:

— Вы, господин, должны быть исключены из списка умерших.

Ань-цзюнь подождал, когда его имя вычеркнут из списка, и собрался пойти на то место, где они расстались со знатным господином. Но господин сам нашел его и сказал:

— Я знал, что так оно и будет. Удостоиться возвращения — прекрасная участь! Неустанно совершенствуй свои добродетели! Мои прошлые заслуги ничтожны, и я не сподобился переродиться на небе. Здесь я помогаю начальнику управы. Я весел, беспечен и богат: живу и радуюсь тому, как прекрасен путь, предначертанный богами! Моя семья живет в Юань: фамилия такая-то, зовут так-то. Когда вернешься, передай им от меня привет. Всемерно чти Закон и не смей нарушать заповедей Будды! Обо всем, что здесь видел, расскажи другим.

В сопровождении трех служек Ань-цзюнь вышел за ворота. Не прошли они и нескольких шагов, как их догнал нарочный, вручивший Ань-цзюню верительную бирку. При этом он сказал:

— Владейте этой биркой, господин. Покажите ее, когда будете проходить через пограничную заставу. И не пытайтесь проскользнуть незамеченным! Нарушитель наказывается каторжными работами! Если Вам встретится водная преграда, бросьте в нее эту бирку, и Вы сможете ее преодолеть.

Ань-цзюнь принял бирку и тронулся в обратный путь. Шел он долго и пришел к большой реке: переправиться через нее не было никакой возможности. Как было велено, он бросил бирку в реку и... сразу в глазах у него помутилось. Очнулся он в своем доме.

Ань-цзюнь услышал, как рыдает вся его семья. Служки, которые сопровождали Ань-цзюня, требовали, чтобы он немедля вернулся в свое тело. Ань-цзюнь меж тем отказывался:

— Тело уже оплакивали, и я не могу в него вернуться!

Служки его толкнули, и он упал ничком в ноги трупа.

По выздоровлении Ань-цзюнь захотел свидеться с женщиной из деревни Хуаншуй. Он отправился в уезд Гуаньцзюнь и стал ее там разыскивать. Наконец он нашел ту женщину: они встретились как старые знакомые. Она рассказала, что и после смерти вновь вернулась к жизни, а свекор в тот же день скончался. Все рассказанное ею совпадало с тем, что видел и слышал сам Ань-цзюнь.

Ань-цзюнь принял пять обетов от уроженца Сянъяна наставника Сэн-хао. В последние годы тот жил в Чанша, а был с Ань-цзюнем из одной деревни родом. Этот рассказ Сэн-хао слышал из уст самого Ань-цзюня и его кончину видел своими глазами. Было Ань-цзюню девяносто три года.

Шрамана Сэн-гуй на загробном суде

Шрамана Сэн-гуй был приписан к Монастырю в горах Удань. В одном с ним уезде жил Чжан Юй родом из Цзинчжао. Он часто принимал Сэн-гуя у себя дома и делал ему подношения. В пятый день двенадцатого месяца первого года под девизом правления Вечное начало (421), будучи в полном здравии, Сэн-гуй внезапно скончался в доме Чжан Юя. Через два дня он ожил и рассказал следующее.

Ночью в пятую стражу[130] Сэн-гуй услышал на улице у ворот какой-то шум. Вошли пятеро с факелами и хоругвями и стали орать на Сэн-гуя. Сэн-гуй лежал, оцепенев от страха, а они связали его красной веревкой и увели прочь. Они пришли к горе, вокруг которой ни травинки, ни дерева и лишь земля черным-черна. Была та гора из породы твердой, как железо, а по обеим сторонам от нее — груды белых костей. Еще через несколько десятков ли они подошли к развилке трех дорог и увидели человека очень большого, закованного в латы и вооруженного. Тот спросил конвоиров Сэн-гуя:

— Скольких вы привели?

— Только одного, — ответили конвоиры и повели Сэн-гуя по одной из дорог. Они пришли к окраине города: несколько десятков строений, пришедших в ветхость. Перед одним из домов был установлен столб высотой более десяти чжанов, а на нем железная перекладина наподобие колодезного журавля с наполненными землей ящиками по обеим сторонам. Мера земли в ящиках была различна: от десяти ху до пяти шэнов. Появился человек в красной одежде и тюрбане и сказал Сэн-гую:

— Какие преступления и благодеяния были в твоей предшествующей жизни? Говори мне всю правду и без утайки!

Сэн-гуй так перепугался, что не мог вымолвить ни слова. Человек в красной одежде, видно, был здесь главным начальником:

— Откройте приходно-расходную книгу его преступлений и благодеяний, — приказал он, и тотчас служка подошел к высокому столбу, взял ящик с землей и навесил на железное коромысло. Наблюдая за колебаниями коромысла, служка говорил Сэн-гую:

— Это весы, устанавливающие меру преступлений и благодеяний. У Вас благодеяний мало, а преступлений много. Придется Вам прежде принять кару.

Вдруг появился важный господин в парадной одежде.

— Ты ведь шрамана, а почему не молишься Будде? Я слышал, что покаявшийся в грехах минует напасти, — обратился он к Сэн-гую. Сэн-гуй принялся от всего сердца взывать к Будде, а человек в парадном облачении приказал служке:

— Для этого человека произведите повторное взвешивание. Он ученик Будды, и ему, быть может, удастся спастись.

Служка вновь взвесил сундук. На этот раз весы стали ровно. Сэн-гуя тотчас повели к чиновнику-цензору на доследование. Цензор с кистью в руке просмотрел книгу записей, пришел в недоумение и долго не отпускал Сэн-гуя. Пришел еще один чиновник в ярко-красной одежде и черном головном уборе: на нем был пояс с печатью на шнурке, а в руках яшмовая резная дощечка. Он доложил цензору:

— Имени этого человека нет в списках умерших.

Цензор растерялся и приказал своим приближенным выйти вон. Привели пятерых связанных конвоиров Сэн-гуя, и цензор принялся бить их кнутом, приговаривая:

— Духи-убийцы! Почему, не разобравшись, вы привели сюда этого человека!

Появился посыльный и известил:

— Небесный Император призывает праведника к себе!

Сэн-гуй прибыл в Небесный дворец. Все, что предстало его взору по пути сюда, блистало золотом и драгоценностями, да так ярко, что слепило глаза. Приближенные императора были в красных одеждах и в головных уборах, украшенных драгоценными камнями, все в цветах и жемчуге. Император обратился к Сэн-гую со словами:

— Отчего же ты вопреки долгу позволил ничтожным духам вот так запросто схватить тебя?!

Сэн-гуй бил челом всем буддам, взывал к их милосердию, просил о помощи, а император продолжил:

— Срок твоей жизни еще не истек. Ныне ты должен вернуться к жизни. Непрестанно радей и всецело совершенствуйся в вере! И не смей часто бывать в домах мирян! Духи-убийцы хватают людей, кого ни попадя. Так случилось и с тобой.

— Каким же образом мне избежать этой участи и не быть схваченным? — встревожился Сэн-гуй.

— Повсеместно твори благие дела. Это самое лучшее! Если же не располагаешь средствами, то блюди восемь заповедей! Тогда при жизни не причинишь никому непредвиденного зла, а по смерти избежишь ада. Так с тобой будет в следующий раз, — заключил император и велел Сэн-гую отправляться в обратный путь.

На обратном пути в небольшом отдалении от дворца Сэн-гуй увидел обитель, а в ней множество шрамана. Там были закононаставник Чжу-бо из монастыря в горах Удань, его ученик Хуэй-цзинь и другие. Они жили в помещении просторном и ухоженном: у них было все, чего ни пожелаешь. Сэн-гуй просил позволения жить с ними, один шрамана ответил ему так:

— Это Земля счастья. Вам, господин, досталась иная земля.

Провожатые вернули Сэн-гуя в дом Чжан Юя и удалились.

Бычьеголовый эпан забирает нечестивого в ад

Хэ Тянь-чжи, уроженец округа Дунхай, был начальником налогового ведомства. Он не веровал в Закон, провозглашенный в сутрах, свершил много злодеяний. В годы под девизом правления Вечное начало (420—422) он заболел и увидел черта. Черт был большой, с бычьей головой и человеческим телом, в руках у него были железные вилы. Он сторожил Тянь-чжи днем и ночью. Тянь-чжи был в отчаянии. Он велел даосам изготовить письмена-амулеты и печатки с заклинаниями, надеясь отвести от себя напасть. Однако все осталось по-прежнему. У Тянь-чжи был знакомый шрамана Хуэй-и. Шрамана прослышал о том, что Тянь-чжи нездоров, и пришел его навестить. Тянь-чжи поведал ему о своих видениях, и Хуэй-и сказал на это так:

— Это бычьеголовый эпан[131]. Он не отличает преступлений от благодеяний, а только забирает людей в ад. Вы, сударь, можете обратить свои устремления к Закону, и этот черт сам по себе исчезнет.

Но Тянь-чжи упорствовал в своем невежестве и очень скоро умер.

Призрак шрамана, любившего поесть мяса

Шрамана Чжу Хуэй-чи, уроженец Синье, состоял монахом при Четырехъярусном монастыре в Цзянлине. На втором году под девизом правления Вечное начало (421) Хуэй-чи скончался. Ученики Хуэй-чи собрались на семидневное поминовение[132]. На закате дня, когда завершалось воскурение благовоний, шрамана Дао-сянь пришел повидаться с учениками Хуэй-чи. Подойдя к зале, он увидел едва различимый человеческий силуэт. Вглядевшись, он обнаружил, что это сам Хуэй-чи. Его облик и одеяние были такими же, как при жизни.

— А вкусное ли мясо Вы ели сегодня утром? — спросил Хуэй-чи у Дао-сяня.

— Вкусное, — отвечал Дао-сянь.

— И я ел мясо при жизни, — молвил Хуэй-чи. — А ныне мой удел — обличье голодного пса в аду.

Дао-сянь растерялся и не знал, что ответить, а Хуэй-чи, повернувшись к нему спиной, молвил:

— Посмотри, если не веришь!

Перед Дао-сянем была собака рыжей масти трех оттенков: то ли пес, то ли осел. Красные глаза пса ярким светом озарили помещение монастыря, а вид был такой, будто он вот-вот укусит Дао-сяня. Тот оторопел от страха и лишился чувств. По прошествии долгого времени он очнулся и рассказал о происшедшем.

Мальчик по имени Аранья

Ван Лянь, по прозванию Сюань-мин, был уроженцем округа Ланъе, занимал пост при дворе династии Сун. Его отец Ван Минь, по прозванию Ли-янь, был начальником канцелярии при династии Цзинь. Отец водил знакомство с индусом-шрамана. Тот поражался изысканной внешности Миня, благоговел перед ним. Он говаривал своим ученикам:

— Если в ближайшем перерождении я удостоюсь быть сыном этого человека, считайте, что мое последнее желание исполнено.

Минь узнал об этом и усмехнулся:

— Подобает ли закононаставнику с такими талантами и заслугами быть сыном своего ученика?

Вскоре шрамана заболел и умер. А по прошествии года родился Лянь. Он стал понимать чужеземную речь, как только заговорил, знал названия диковинных драгоценностей, привезенных из дальних стран, серебряной утвари, жемчуга, раковин, прежде им не виденных; знал он, откуда они доставлены. Еще в нем от природы была заложена родственная любовь ко всем индусам и вера в их превосходство над китайцами. Люди поговаривали, что он был шрамана в предыдущем перерождении. Потому-то отец и дал ему имя Алянь (Аранья), которое он впоследствии прославил.

Гуаньшиинь дарует сына

Сунь Дао-дэ, уроженец области Ичжоу, поклонялся Дао, был Возливающим вино. Ему уже минуло пятьдесят, а мужского потомства у него не было. Дао-дэ проживал неподалеку от монашеской обители. В годы под девизом правления Великое благоденствие (423—424) шрамана поведали ему:

— Чтобы иметь сына, Вы должны с полнейшей преданностью исполнять ритуал прочтения сутры «Гуаньшиинь цзин». Тогда Ваши надежды свершатся!

Выполняя их завет, Дао-дэ не служил отныне Дао, а с чистым сердцем обратился в истинную веру, доверился Гуаньшииню. Очень скоро ему было явлено во сне видение, что жена забеременела. А потом у нее родился мальчик.

Вера и Благочестие продлевают жизнь

Ци Сэн-цинь родился в Цзянлине, в семье, почитавшей Закон. Когда Сэн-циню было десять лет с небольшим, один знаток-физиогномист увидел его и сказал:

— Жить ему осталось от трех до шести лет.

Отец, мать и братья Сэн-циня опечалились, а сам он умножил рвение: строже исполнял обеты и соблюдал себя в чистоте. В годы правления под девизом Великое благоденствие семнадцатилетнего Сэн-циня поразил тяжелейший недуг. Родные стали неукоснительно соблюдать посты, а также, домогаясь милостей, прибегли к недозволенным жертвоприношениям. Объявилась шаманка и сказала им так:

— Жизненная сила этого юноши внезапно окрепла. И злые духи гор, рек и прочие здесь ни при чем. У юноши есть свои добрые божества, оберегающие его. Однако болезнь была долгая, и его жизни положен скорый предел. Я с малых лет служу небесным божествам и хорошо знаю их предначертания. Ради вас попробую разузнать у них о юноше.

Семь дней и семь ночей шаманка совершала в поле подношения вином и сушеным мясом, сжигала бумажные деньги, а потом молвила:

— Мне было явлено видение. Я лицезрела всех добрых божеств и молила их о юноше. Его жизнь будет увеличена на два срока! Болезнь непременно отступит. Ни о чем не печальтесь!

Сэн-цинь скоро выздоровел и приумножил свое религиозное рвение. А через двадцать четыре года он скончался. Таким образом, срок, о котором говорила шаманка, равнялся двенадцати годам.

Лотосовый пруд в Стране Амитабхи

Вэй Ши-цзы, уроженец округа Лянцзюнь, чтил Закон и совершенствовался в вере. Дети шли по стопам отца, и лишь жена блуждала в потемках: не верила в учение Шакьямуни. В первые годы под девизом правления Великая радость (424—453) заболела и умерла четырнадцатилетняя дочь Ши-цзы. Через семь дней она ожила и велела установить высокий трон и возложить на него «Амитабха-сутру»[133]. Ши-цзы все в точности исполнил. Дочь соблюдала прежде обеты, совершала ритуал поклонения Будде, однако «Амитабха-сутры» никогда не видела. Теперь же она воссела на трон и принялась голосом чистым и без запинки вращать сутру. Закончив чтение, она сошла с трона и обратилась к отцу:

— По смерти я направляюсь в страну Амитабхи[134]. Там мы трое и встретимся: Вы, батюшка, мой старший брат и я. Там на середине пруда растут большие цветы лотоса. Впоследствии мы переродимся среди них. И только матушки не будет с нами. Не в силах перенести этого горя, я вернулась уведомить Вас об этом.

Сказала она так и вновь отошла. А мать отныне стала исповедовать учение Будды.

Гуаньшиинь приходит на зов пленницы

Чжан Син, уроженец округа Синьсин, истово верил в закон Будды. Он был в услужении у шрамана Сэн-юна и Тань-и, принял от них восемь обетов. Однажды Син был схвачен мятежниками, но бежал. Его жену бросили в уездную тюрьму, били и пытали много дней подряд. В тюрьме вспыхнул пожар, и узников отвели на безопасное место у края дороги. Случилось так, что в это время по дороге шли Сэн-юн и Тань-и. Когда они проходили мимо, жена Сина увидела их и взмолилась:

— Ачарья[135]! Прошу вас, спасите меня!

— Мы, нищие праведники, так немощны. Как же мы спасем Вас?! Вам остается уповать на Гуаньшииня, и он принесет Вам избавление, — отвечал Сэн-юн.

Женщина в ту же ночь приступила к молитвам: молилась десять дней и десять ночей. А потом она увидела во сне: какой-то шрамана толкает ее ногой и приговаривает:

— Эй, эй! Поднимайся!

Женщина проснулась и встала. Замки на шейных колодках и наручниках сей же миг открылись, и она бросилась к воротам. Но ворота были закрыты и охранялись стражниками. Из тюрьмы было не выбраться. Опасаясь, что кто-нибудь проснется, женщина вновь надела колодки. Вскоре она опять заснула и увидела во сне того же шрамана.

— Ворота уже открыты! — подсказал он ей.

Женщина проснулась и бросилась к воротам. Охранники спали беспробудным сном. Осторожно ступая, женщина прошла мимо них. Ночь была темным-темна. Женщина прошла несколько ли и вдруг столкнулась с каким-то человеком. Она с перепугу рухнула на землю. Человек заговорил с ней, и она узнала голос мужа. Супруги обнялись и разрыдались от счастья. Той же ночью они пришли к монаху Тань-и и попросили у него прибежища. Тань-и спрятал их у себя. Так им удалось спастись. Было это в начале годов под девизом правления Великая радость (424—453).

Гуаньшиинь спасает путников от напасти

Шраманера Таньуцзе из города Хуанлун читал наизусть сутру «Гуаньшиинь цзин», был целомудрен, предавался строгому воздержанию. В годы под девизом правления Великая радость (424—453) Таньуцзе и пятьдесят два его сподвижника[136] отправились в страну Будды. Путь их лежал через пустынные гиблые места, но странники были непреклонны в достижении своей цели. В Индии, на подходе к Шравести[137], они натолкнулись на стадо диких слонов. Таньуцзе стал зачитывать сутру, что была при нем, звать по имени бодхисаттву Гуаньшииня, вверял ему свою судьбу. И вдруг из лесу вышел лев, и слоны в страхе разбежались. В другой раз в поле странникам преградило путь стадо диких буйволов. Они с ревом неслись навстречу на погибель людям. Таньуцзе, как и прежде, вверил свою судьбу Гуаньшииню. Налетел большой ястреб. Буйволы в страхе разбежались, а люди были спасены.

Будда карает святотатца

Тан Вэнь-бо был уроженцем уезда Ганъюй, что в округе Дунхай. Его младший брат любил азартные игры и промотал все семейное состояние. В их деревне был монастырь. Кто ни пройдет мимо монастыря, непременно оставит монетку Будде. Брат не однажды крал эти монетки. Так продолжалось долгое время, а потом он заболел проказой. Гадатель сказал на это:

— Верните те деньги, что Вы украли у Будды!

Вэнь-бо пришел в ярость и воскликнул:

— Если Будда воистину божество, то мои дети вернут ему все сполна! А я попробую еще раз его ограбить. Посмотрим, сможет ли он наслать болезнь на меня?!

Незадолго до того жена начальника уезда Хэ Синь-чжи поднесла в дар монастырю четыре куска ткани для драгоценного полога. Вэнь-бо украл эту ткань и сделал себе из нее пояс. Не прошло и ста дней, как его охватил злой недуг. У него на теле как раз на том месте, где он носил пояс, стали открываться язвы. Было это в первые годы правления под девизом Великая радость (424—453).

Видения шрамана Дао-цзюна

Шрамана Ши Дао-цзюн был уроженцем уезда Хаочжи, что в округе Фуфэн, происходил из рода Ма. Он предавался ученым занятиям, его устремления были чистыми и возвышенными; он прославился еще в юные годы.

В девятом месяце второго года под девизом правления Великая радость (425) в Лояне собрались сорок праведников и мирян для отправления поста Вишвабхадры[138]. На седьмой день поста внезапно появился человек в платье для верховой езды и штанах верхом на лошади. Он подъехал к зале для проповеди, слез с лошади и совершил ритуал поклонения Будде. Дао-цзюн говорил с ним как с обычным человеком, не почтил ритуалом. Тот вскочил на лошадь, взмахнул плетью... и на том месте, где он только что был, воссияло красное зарево, да так, что обагрилось все небо. Долго сияло зарево, прежде чем погаснуть.

В двенадцатом месяце третьего года под девизом правления Великая радость Дао-цзюн в другой раз отправлял пост Вишвабхадры. Близилось завершение поста, когда появились двое шрамана в обычном монашеском одеянии и исполнили ритуал поклонения Будде. Все, кто был там, подумали, что это обыкновенные монахи, и поинтересовались только, где они проживают.

— Неподалеку от деревни, — ответили шрамана.

Был тогда в толпе некий Чжан Дао. Он почувствовал в монахах что-то необычное, кланялся им с особым почтением. Шрамана вышли на улицу. Не прошли они и двух десятков шагов, как подул ветер и пыль столбом поднялась в небо. Бросились смотреть, где монахи, но тех и след простыл.

В седьмом году Дао-цзюн с сотоварищами отправился в столицу. В тот год начальник цензората Хэ Шан-чжи соорудил Южный монастырь у горного ручья. Дао-цзюн остановился в нем. Ночью вдруг появились четверо, ехавшие на новой повозке; другие четверо следовали за ними пешком. Глашатаи вошли в обитель и приказали Дао-цзюну собираться в путь. Дао-цзюн испугался их ночному приходу. У него были сомнения, но он не посмел возражать. Он лишь закрыл глаза, и в то же мгновение непонятно как очутился на повозке. Вскоре они оставили позади здание управы, а затем миновали мост, нависающий над пропастью. Дао-цзюн увидел знатного господина в тюрбане и одежде простого покроя, расшитой письменами. Господин восседал на ложе под балдахином, напоминающим покрывало из цветов. Его свита исчислялась несколькими сотнями человек; все были в желтом одеянии. Они увидели Дао-цзюна и удивились:

— Праведник, идущий по пути мудрости-праджня! Твоя отточенная мысль проникает в далекие пределы. А тебе все еще невдомек, где ты находишься! Зачем ты пришел сюда?!

Дао-цзюна с провожатыми отправили обратно. Они подошли к воротам обители, и провожатые исчезли. Ворота, как и прежде, были на запоре. Дао-цзюн долго стучался и кричал во весь голос. Монахи в обители переполошились и впустили его только после долгих расспросов. Осмотрели двери в келье Дао-цзюна: они были наглухо закрыты.

Даос Ли Лань, повидавший ады

Ли Дань, по прозванию Ши-цзэ, был уроженцем округа Гуанлин. Безупречная сыновняя почтительность Ли Даня была общеизвестна: его имя было в большой чести в деревне. В четырнадцатый день первого месяца третьего года под девизом правления Великая радость (426) он вдруг заболел и скончался. Но тело еще не остыло, а через семь дней он ожил: глотнул рисового отвара, проспал ночь и пришел в себя.

Он рассказал, что посыльный с именным верительным стягом подошел к изголовью и известил его:

— Мой господин требует Вас к себе!

Дань сейчас же пошел вслед за ним. Они направились прямо на север, шли по очень гладкой и чистой дороге и наконец прибыли в город с дворцами такими высокими и великолепными, как дворец правящего ныне императора. Перед тем как расстаться с Данем, провожатый преподал ему Учение, поблагодарил за труды и пригласил войти. Дань вошел в большое присутствие и увидел там три десятка сидящих в ряд мужей в легкой одежде и черных тюрбанах. С восточной стороны, облокотясь о столик, сидел господин в халате, а по сторонам от него стояли более сотни телохранителей. Господин взглянул на Даня и обратился к заседавшим:

— Пусть ему покажут ад. В миру должны знать об этом!

Внимая его словам, Дань поднял голову и огляделся. Все виденное им дотоле исчезло и превратилось в земной ад. Взору Даня предстали толпы грешников; они принимали воздаяние за грехи, стонали и мучались так, что вынести это зрелище не было мочи. Затем появился глашатай и известил:

— Мой господин верит в Вас и разрешает вернуться! Мы с Вами непременно еще раз встретимся.

Только он это сказал, как Дань вернулся к жизни.

По пришествии первого месяца шестого года Дань снова умер. Через семь дней он ожил и рассказал обо всем, что с ним произошло. А произошло с ним приблизительно то же, что и в прошлый раз, да еще там были узники ада, поручившие Даню передать родным, чтобы они творили благие дела ради тех, кто при жизни совершал преступления. Они назвали свои имена и прозвания, имена своих родных, знакомых и односельчан. По их описаниям Даню удалось всех разыскать. Он поведал им также:

— В год под циклическим знаком цзя-шэнь (444) будет свирепствовать проказа. Погибнут все порочные люди. Последователи Будды! Соблюдайте восемь обетов и вершите добрые дела! Так вы обретете спасение!

Дань принадлежал к даосскому роду, происходил из семьи Возливающих вино, однако и прежде желал расстаться с талисманами-реестрами[139] и отстраниться от руководства даосским людом. После второго происшествия он обратился в буддийскую веру и принял восемь обетов.

Предсмертное слово Чжан Сянь-чжи

В один из дней четвертого года под девизом правления Великая радость (427) помощник первого министра Чжан Сянь-чжи в составе императорской свиты совершил выезд к родовым погребениям правящей династии. Вечером по возвращении в столицу Сянь-чжи вдруг скончался. Его предсмертные слова были такими:

— Срок моей жизни истек давно. Мне надлежало покинуть сей мир многим раньше. К счастью, в последние годы я проникся верой в закон Будды. Благодаря милосердным поступкам и благим делам, составившим мои религиозные заслуги, кончина была отсрочена на несколько лет. Ибо воздаяние, будь оно скрытым или явным, преследует вас, как тень или эхо! Отриньте же суетные устремления и приникните сердцем к Великому закону!

Наизнатнейшие особы были при этом и слышали предсмертное слово Сянь-чжи.

Возмездие настигает святотатцев

Чжоу Цзун был уроженцем уезда Фэйжу, что в округе Гуанлин. В седьмом году под девизом правления Великая радость (430) он отправился в северный поход с армией под началом Ли Янь-чжи. Государево войско было разбито. С шестью своими земляками Цзун спасался бегством. К северу от Пэнчэна они набрели на монастырь, в котором не оказалось ни монахов, ни послушников. Только посредине стояла статуя Будды, изготовленная из хрусталя. Недолго думая, они забрали ее с собой и в деревне поменяли на еду. Среди них был один, кто более всех страдал от голода. Однако он отказался от своей доли. Вскоре все они возвратились домой. А через три-четыре года Цзун и другие пятеро вслед друг за другом заболели проказой и умерли. Спасся только тот, кто не взял свою долю.

Умерший отец приходит за помощью

Го Цюань, по прозванию Чжун-хэн, был уроженцем уезда Шуньян. При династии Цзинь он был наместником в области Ичжоу, а в первые годы под девизом Всеобщее великолепие (405—418) был казнен за участие в заговоре Хуань Сюаня[140]. По прошествии почти тридцати лет, в восьмом году правления династии Сун под девизом Великая радость (432), Цюань неожиданно объявился в экипаже и с многочисленной стражей в доме зятя Лю Нин-чжи из Наньяна.

— Во искупление грехов я должен принять собрание сорока монахов и тогда обрету избавление, — молвил Цюань и исчез.

Нин-чжи посчитал, что с ним говорил злой дух, и не придал его словам значения. На следующую ночь Цюань явился во сне дочери и сказал:

— Мне будет вынесен приговор. Я уже оповестил твоего мужа о том, чтобы он устроил монашеское собрание. Почему же вы так и не сжалились надо мной?!

Утром дочь поднялась и увидела отца, который, выходя за дверь, бросил в гневе:

— Вы так и не соблаговолили прийти мне на помощь. А сегодня меня покарают.

Женщина запричитала, бросилась отцу в ноги, умоляя его не уходить. Она спросила, где устроить трапезу.

— В моем жилище, — ответил отец и исчез.

Нин-чжи спешно изыскал средства на то, чтобы принять монахов.

По окончании монашеской трапезы появился человек, посланный Цюанем с вестью для Нин-чжи.

— Тесть преисполнен благодарности за Вашу щедрость и доброту. В его деле появились смягчающие обстоятельства, — передал человек и удалился. Видения с того времени прекратились.

Голодный дух в доме Сыма

Сыма Вэнь-сюань, уроженец округа Хэнэй, истово верил в закон Будды. В девятом году под девизом правления Великая радость (433), когда семья была в трауре по покойной матушке, скончался младший брат Вэнь-сюаня. Через пятнадцать дней у таблички с именем покойного Вэнь-сюань увидел своего брата таким же, каким он был при жизни. Тот извивался в корчах и издавал стоны, слезно моля накормить его. Вэнь-сюань дал ему поесть, но при этом спросил:

— При жизни ты осуществлял десять добродетелей[141]. Согласно сутрам ты должен был обрести рождение на небе или на стезе людей. Отчего же ты родился среди демонов?!

Задумавшись, тот согласно кивал головой, но так ничего и не ответил. Ночью во сне Вэнь-сюань вновь увидел своего брата. Тот молвил:

— Я при жизни осуществлял десять добродетелей и удостоился переродиться на небесах. Тот демон, что появился утром у алтаря, — это голодный дух-скиталец, а не я сам. Опасаясь, как бы Вам не впасть в заблуждение, я пришел Вас вразумить.

Наутро Вэнь-сюань позвал монахов вращать «Шурамгама-сутру» и приказал слугам схватить и связать голодного духа. Тогда дух скрылся под алтарем, а затем выскочил в дверь. При этом вид его был отвратителен. Все семейство страшно перепугалось, принялось криками отгонять его прочь. А дух все повторял:

— Я голоден и хочу есть.

Прошло много дней, прежде чем он исчез.

Вскоре на ложе покойной матушки появился еще один дух: весь ярко-красный и телом велик. Старший из сыновей Вэнь-сюаня, по имени Лао-цзу, перемолвился с ним. Они поговорили о том о сем, близко познакомились. Поначалу семья побаивалась духа, но в конце концов успокоилась и стала к нему привыкать. Глядя на них и тот понемногу освоился. Он жил у них, уходил и приходил, как к себе домой. По столице тем временем пошли слухи, и в дом стали наведываться любопытные: и на улице, и у ворот — везде были следы их ног. Монахи Монастыря в Южной роще и Монастыря божественного аромата, а также шрамана Сэн-хань очень мило беседовали с духом. Тот сказал им так:

— В прошлом перерождении я стал знатен и богат, совершив при этом многие преступления. Я принял воздаяние еще не сполна и пребываю в обличье вот этого духа! В году под циклическим знаком бин-инь (427) большое нашествие проказы, обойдя стороной праведников, поразило тех духов четырехсот разрядов, кому надлежало исчерпать свою меру несчастий. Преступников воистину великое множество, но ведь и благодетелей, радеющих за них, тоже немало. Потому и послан я сюда для надзора.

Монахи поднесли духу еду, но тот отказался:

— У меня есть собственные запасы. К этой пище мне нельзя притрагиваться.

Сэн-хань спросил духа:

— А знаете ли Вы о том, из кого я переродился и как мне стать праведником?

— Вы переродились из людей, ушли в монахи, и Вам предначертано судьбой исполнять монашеские обеты, — отвечал дух.

Монахи расспросили духа обо всем, что их интересовало: что такое жизнь и не-жизнь, рождение и смерть. Тот на все дал им ответ, приведя в доказательство события в мире ином. Доводы следовали один за другим и в таком изобилии, что привести их здесь не представляется возможным.

Сэн-хань спросил духа:

— Стезя людей и духов различна. Ведь Вы не просите еды. Так что же Вас здесь удерживает?

Дух отвечал:

— Здесь есть одна девочка. Ее полагалось бы забрать в мир иной. Однако она в точности исполняет буддийские обеты и потому мне трудно ее заполучить. Так день за днем и затягивается мое пребывание здесь. Однако же я смущаю вас своим видом и в том немало повинен.

Сей же миг дух стал почти не виден. Те, кто приходили посмотреть на него, могли только слышать и говорить с ним.

В двадцать восьмой день третьего месяца десятого года под девизом правления Великая радость (434) дух обратился к Вэнь-сюаню:

— Я остановился у вас ненадолго, но вся ваша семья оказывала мне такие благодеяния, что я задержался у вас.

Лао-цзу на это возразил:

— Пусть бы ты жил у нас, но зачем отбирать подношения, предназначенные усопшим?!

— Каждый из умерших в вашей семье получил то, что ему причитается. Эти алтари вы установили зря. Я потому и предпочел поселиться у вас, — сказал дух, попрощался и ушел.

Упования на Чистую землю

Шрамана Тань-юань был уроженцем уезда Луцзян. Его отец Вань-шоу служил помощником цензора и личного секретаря императора. Тань-юань истово чтил Закон и принял обеты бодхисаттвы[142]. В девятом году под девизом правления Великая радость (433), когда Тань-юаню было восемнадцать лет, скончался его отец. Тань-юань занемог от горя, стал как неживой. Он стенал и бился в отчаянии, но, уповая на Чистую землю[143], молил о ниспослании знамения. В числе нескольких монахов, приглашенных Тань-юанем, был и наставник Сэн-хань. Тань-юань каялся перед ним за грехи в предшествующих перерождениях: он опасался, что отягощенная карма воспрепятствует его мольбам. Сэн-хань его всячески приободрял, убеждая не оставлять усилий. В шестнадцатую ночь второго месяца десятого года под девизом правления Великая радость монахи закончили вращать сутру и заснули. В четвертую стражу вдруг раздался голос Тань-юаня, славословившего нараспев. Сэн-хань очнулся и спросил Тань-юаня, что случилось. Тот воскликнул:

— Я вижу Будду! Он весь из золота! Обличья и роста он такого же, какой бывает у статуи на повозке! Вокруг него на чжан и более разливается золотое зарево! Приверженцы Будды с хоругвями и цветами в руках заполнили все вокруг. Зрелище такой дивной красоты и великолепия, что нет слов выразить это!

Тань-юань находился в западной галерее. Будда явился ему с запада, и сам он стоял в ожидании, обратясь на запад и взывая. Еще днем Тань-юань был совсем слаб и не проявлял признаков жизни, а теперь воспрял духом. Он поднялся и омыл руки. Сэн-хань вложил ему в ладони благовония. К тому же он нарвал в саду цветы и осыпал ими статую Будды. Матушка обратилась к Тань-юаню со словами:

— Ты теперь как будто не с нами. Вспомнишь ли ты обо мне?!

Тань-юань ничего не ответил. Он вдруг рухнул на пол и уснул. Семья давно уверовала, а теперь, лицезря чудо, вся прониклась радостным благоговением, легче перенесла несчастье. В пятую стражу Тань-юань скончался. В помещении несколько дней витал чудный аромат.

Тяжкое возмездие

Бхикшуни (монахиня) Ши Чжи-тун состояла при столичной Обители смиренной чистоты. Она была молода и привлекательна, веровала неискренне. В девятом году под девизом правления Великая радость (433) умер ее наставник, и она отступила от праведного пути: вышла замуж за Лянь Цюнь-пу из округа Вэйцзюнь. Чжи-тун родила мальчика. Мальчику было семь лет, а семье по бедности не из чего было сшить ему платье. В бытность монахиней Чжи-тун имела несколько шелковых свитков «Амитабха-сутры» и «Сутры цветка Закона». Из этих свитков она сшила сыну платье. Прошел год, и Чжи-тун заболела. Ее бил озноб и сводило судорогой. Тело покрылось язвами, какие бывают при ожогах, да еще с мельчайшими белыми червячками. День за днем болезнь сжигала ее, а муки становились все нестерпимее. Чжи-тун стонала день и ночь. И тогда, неведомо откуда, прозвучали слова:

— Ты извела сутры на платье! Так прими же сие тяжкое воздаяние!

И тут же Чжи-тун скончалась.

Сестры из рода Мин уходят в монахини

Жили две девочки из рода Мин — уроженки уезда Цзэнчэн, что в округе Дунгуан. Они были младшими сестрами Ши-цзу[144]. В девятом году под девизом правления Великая радость (433) одной из сестер было десять лет, а другой — девять. В тех местах обитал темный и невежественный народ юэ[145], не ведавший о Законе сутр.

В восьмой день второго месяца обе девочки вдруг пропали. Появились они через три дня и сказали только, что видели Будду.

В пятнадцатый день девятого месяца сестры вновь исчезли, а через десять дней вновь объявились. Теперь они знали иноземные языки, декламировали сутры и другие индийские сочинения. Появится шрамана из западных краев, и они принимаются толковать с ним о Законе.

В пятнадцатый день первого месяца следующего года сестры исчезли вновь. Люди, работавшие в поле, рассказали, что видели, как они по ветру возносятся на небо. Родители перепугались и в надежде на счастливый исход принялись приносить жертвы богам. Девочки вернулись по прошествии месяца с обритыми как у монахинь головами и в уставной одежде. Остриженные волосы они поднесли родителям и рассказали им, что видели Будду в окружении бхикшуни. Будда сказал им так:

— Согласно вашим предшествующим перерождениям ныне вы должны стать моими ученицами.

Он прикоснулся дланью к их головам, и волосы тотчас пали наземь. Сестер нарекли уставными именами: старшую стали звать Фа-юань, а младшую — Фа-цай, а на прощание напутствовали:

— Соорудите чистую обитель, и тогда вам будет дарован Закон сутр!

Вернувшись домой, сестры разрушили бесовские алтари, а на их месте возвели монашескую хижину. Во мраке ночи они декламировали в той обители сутры, и к горной вершине, подобно пламени светильника, поднималось сияние пяти цветов.

Изысканностью манер и правильностью речи сестры были отныне под стать столичным жителям. Наместники Вэй Лан и Кун Мо приходили к ним с подношениями и, внимая их речам, проникались почтением. Тогда в окрестных деревнях поняли, что такое поклоняться Закону.

Вещий сон узника

Юй Цю, по прозванию Шу-да, был уроженцем округа Тай-юань, служил начальником округа Фулин. В девятом году под девизом правления Великая радость (433) округ был захвачен разбойниками. Цю заточили в тюрьму: связали цепью, накрепко заковали в кандалы. Он и прежде устремлял свои помыслы к Закону, а теперь стал уповать на него с полным тщанием. В тюрьме было более сотни узников; многие из них голодали. Всю свою еду Цю отдавал им, сам же, изо дня в день соблюдая пост, истово взывал к Гуаньшииню. Однажды ночью ему приснилось, что он поднялся на возвышение и шрамана вручил ему свиток, озаглавленный так: «Лучезарное и путеводное творение с именами всех бодхисаттв». Цю развернул свиток и принялся читать. Имя первого бодхисаттвы выпало у него из памяти, вторым был Гуаньшиинь, третьим — Махасатхама[146]. Еще Цю увидел колесо, про которое шрамана сказал ему:

— Это колесо пяти стезей-гати[147] сущего.

Когда Цю проснулся, цепи уже лежали на земле. Цю убедился, что божественная сила снизошла и пребудет с ним. Он тотчас приковал себя вновь. А через три дня Цю был отпущен на свободу.

Нечестивый даос и его сообщники получают по заслугам

Аю Ли, о происхождении которого ничего не известно, проживал в деревне Лучэнцунь, что на востоке округа Цзиньлин. Он весьма почитал Закон: в своем доме отвел помещение под чистую обитель и устраивал в нем монашеские трапезы. В двадцать седьмой день третьего месяца девятого года под девизом правления Великая радость (433) его отец вдруг занемог и умер. Шаман предсказал, что в семье умрут еще трое. По соседству с Ли жил даос — Возливающий вино по фамилии Вэй и имени По. Своими письменами-амулетами он морочил головы селянам. Ли он сказал:

— Несчастья в Вашем доме еще не кончились. И происходят они от поклонения варварскому божеству! Только служением Великому Дао обретете Вы божественное покровительство. Если же не измените своих намерений, то погубите всю семью!

Ли предоставил свой дом для отправления обряда возлияния жертвенного вина. Он отступил от веры, не поклонялся более Закону. А даос По наущал его:

— Ты должен сжечь все эти сутры и статуи! И тогда беды минуют тебя!

Ли затворил двери обители и поджег ее. Пожар полыхал весь день, но сгорело само помещение, и только. Сутры и хоругви остались нетронутыми, а раскаленные в огне статуи светились в полночной тьме ярко-красным цветом. Более двадцати даосов, возливавших жертвенное вино, пришли в ужас от такого божественного знамения и скрытно оставили собрание. Только По и его подручные не унимались. С распущенными волосами носились они вприпрыжку по деревне, выхватив ножи и размахивая веревками:

— Пусть Будда возвращается в свою варварскую страну! Не позволим ему остаться в Китае народу на погибель!

Той ночью словно кто-то бил Ли головой о землю. Родные подняли Ли с земли: он дышал, но тело было неподвижным. Его разбил паралич — бёри-бёри. Тем временем в теле даоса Вэй По образовался внутренний нарыв. За день из него выходило два шэна гноя. Не прошло и месяца, как он умер в мучениях. Все сообщники По заболели проказой.

Живший по соседству уездный начальник Шуй Цю-хэ рассказал о происшедшем Уи из Дунъяна[148]. Было много очевидцев этого события.

Видения праведного Ма Цянь-бо

Ма Цянь-бо был уроженцем уезда Ланчжун, что в округе Баси. В юные годы он уверовал в закон Будды. В двенадцатом году под девизом правления Великая радость (436) Цянь-бо служил начальником уезда Сюаньхань. В седьмом месяце он увидел во сне: три мужа ростом в два чжана, обличья величественного и грозного, появились на небосклоне, а из-за облаков показались божественные девы, пение которых наполнило небеса. Неведомо откуда донесся глас:

— Тебя ожидает погибель в Цзинчу в четвертый день восьмого месяца года под циклическим знаком моу-инь. Если ты уединишься у озера в горах, то отведешь беду. Соблюдая посты и обеты среди людей, ты также сумеешь спастись. Миновав сей предел, ты обретешь Путь!

Цянь-бо опустил взор долу и увидел своего знакомого Ян Сяня и еще семерых человек. Они были связаны цепью и закованы в кандалы. К тому же он увидел даоса Ху Лао. Тот был по пояс закопан в землю. Божества, пребывавшие посредине и по краям небосклона, предрекли всем восьмерым год и месяц кончины, а даосу сказали так:

— Если сумеешь обрести религиозные заслуги, то продлишь отмеренный тебе срок!

Сянь и другие семеро умерли в назначенный срок, а Лао, немало испугавшись, стал чтить Закон. Уйдя в горы, он в неустанных трудах проводил свои дни.

Цянь-бо стал впоследствии служащим военного управления области Лянчжоу. Область была тогда под началом Сяо Сы-хуа[149]. Сяо Сы-хуа повернул войска на южных маней[150]: отдал приказ выступать. Цянь-бо услышал в приказе слово «Цзинчу» и страшно перепугался. Он стал просить Сяо Сыхуа об отставке. На подходе к горам Хэншань Сяо Сы-хуа отклонил его просьбу. В конце шестого месяца пятнадцатого года под девизом правления Великая радость (439), что соответствует году под циклическим знаком моу-инь, Цянь-бо заболел, а в четвертый день восьмого месяца был при смерти. И вдруг в сумерках ясное видение открылось его взору. Вдали на западе он увидел трех мужей ростом в два чжана. Передний был в тюрбане, надетом на спадающие волосы, вокруг темени светился нимб. От мужей, что были позади него, исходило золотое сияние. В строгой и чинной позе застыли они в нескольких жэнях над землей. Приглядевшись, Цянь-бо узнал в них тех мужей, что прежде являлись ему во сне.

Вскоре видение исчезло, и только дивный аромат долго витал в воздухе. И вдыхали его все от мала до велика в доме, где находился Цянь-бо. Тотчас все тело Цянь-бо покрылось испариной, и он стал понемногу поправляться. Пристанище Цянь-бо было жалким и убогим, а тут ему вдруг привиделось, что он во дворце, стены и галереи которого излучают сияние, как будто сложены из драгоценных камней. После этого он полностью исцелился.

Гуаньшиинь спасает от Бури

Шрамана Чжу Хуэй-цин, родом из Гуанлина, совершенствовался на стезе самосозерцания, строжайше исполняя монашеские предписания. В двенадцатом году под девизом правления Великая радость (436) в областях Цзинчжоу и Янчжоу стояла большая вода: реки сровнялись с холмами. Хуэй-цин на маленькой лодочке поплыл в Лушань. В пути его застала буря. Попутчики Хуэй-цина уже пристали к берегу, а его лодчонка не причалила. Порывом ветра ее отнесло на середину реки. А ветер все крепчал, волны вздымались все круче, грозя неминуемой гибелью. Преисполненный надежды, Хуэй-цин с чистым сердцем принялся твердить сутру «Гуаньшиинь цзин». На виду у людей, находившихся на берегу, лодочка Хуэй-цина поднялась на волне, застыла на ее гребне, а затем, как будто подчиняясь усилиям десятков людей, была вынесена на высокий берег. Вместе со своими попутчиками в одной большой лодке Хуэй-цин переправился на тот берег.

Ткачиха и Будда Амитабха на Млечном Пути

Гэ Цзи-чжи был уроженцем уезда Цзюйжун, потомком Чжи-чуаня[151]. Его жена происходила из рода Цзи — уроженцев тех же мест. Она была преисполнена благочестия и высочайшей супружеской добродетели. Как и вся семья Гэ, гопожа Цзи служила учению даосов-бессмертных[152], однако в душе лелеяла закон Будды, таила в себе непреклонную веру. В тринадцатом году под девизом правления Великая радость (437) госпожа Цзи сидела как-то раз за ткацким станком. И вдруг солнце и облака заблистали; воздух стал чистым и прозрачным. Госпожа отложила челнок, подняла голову и огляделась по сторонам. На западе она увидела истинно-сущий образ Так Пришедшего (Амитабхи) под драгоценным балдахином и с хоругвями, заслонявшими Млечный Путь.

— Не тот ли это будда Амитабха[153], о котором говорят сутры?! — ощутив на сердце радость, воскликнула и принялась кланяться. Цзи-чжи все это увидел, встал и подошел к жене. Госпожа рукой указала ему в сторону будды. Цзи-чжи посмотрел вверх и увидел силуэт будды, балдахин и хоругви. Внезапно темная пелена спала. Облака и солнце заиграли яркими красками в сиянии пятицветия. Многие соседи и родственники Цзи-чжи лицезрели сей образ. Несколько раз появлялся он ненадолго, а затем исчез. Многие селяне стали с тех пор исповедовать Закон.

Бхикшуни Хуэй-му

Бхикшуни Хуэй-му из рода Фу ушла в монахини одиннадцати лет и приняла малые обеты[154]. Пребывая в монастыре деревни Чжуицунь округа Лянцзюнь, она приступила к чтению сутры «Великое творение». В день Хуэйз-му зачитывала два цзюаня (свитка).

В монастыре была зала для чтения сутр, основанная наставником Хуэй-чжао. Являясь на поклон к наставнику, Хуэй-му видела в северо-восточной части залы шрамана в черной одежде. От шрамана исходило золотое сияние, и ногами он не касался земли.

Бывало, Хуэй-му зачитывала сутру и ночью, во время сна. Однажды во сне она перенеслась на запад и увидела пруд для омовений, наполненный цветами лотоса. Возродившиеся люди сидели рядами на тех цветах. Там был один большой все еще пустующий цветок лотоса. Хуэй-му хотела сесть на этот цветок, принялась тянуть его к себе. И тут в забытьи стала читать сутру голосом чистым и звонким. Мать подумала, что дочь мучают кошмары, встала и разбудила ее.

Мать Хуэй-му была очень стара: у нее не осталось во рту ни одного зуба. Хуэй-му жевала, а затем выплевывала пищу и тем постоянно кормила матушку. У нее не было возможости соблюдать монашеский запрет на послеполуденное прикосновение к пище, и потому она не удостоилась принятия больших обетов даже по достижении установленного для этого возраста. Когда мать скончалась, Хуэй-му соорудила алтарь на земле, очищенной от травы[155], и пригласила наставника принять у нее обеты. Внезапно и земля и небо над алтарем воссияли золотым светом. Обратив взор на юго-запад, Хуэй-му увидела небожителя в узорных ярко-желтых одеждах. Он то приближался к ней, то отдалялся, пока, наконец, совсем не исчез из виду. Все, кто видели сие чудо, хранили его в тайне, никому о нем не рассказывали. Старший брат Хуэй-му, ставший монахом, слышал о происшедшем, но решил дознаться у сестры.

— Ты ступила на Путь много лет тому назад, а так и не сподобилась чуда. Быть может, тебе отрастить волосы да и оставить монашескую стезю?! — стал он хитростью выпытывать у нее признание. Хуэй-му приняла слова брата всерьез, страшно перепугалась и вкратце рассказала ему об увиденном. Прослышав о праведности и добродетелях Хуэй-му, монахиня Цзин-чэн пришла ее навестить. Они подружились, и однажды Цзин-чэн вежливо осведомилась у Хуэй-му о том событии. Хуэй-му подробно рассказала ей обо всем.

Однажды Хуэй-му и другие монахини совершали обряд поклонения будде Амитабхе. По завершении обряда Хуэй-му так и осталась лежать ничком на земле. Монахини подумали, что она заснула, растолкали ее и стали расспрашивать. Хуэй-му ничего им не говорила и только на настойчивые расспросы ответила:

— Когда я лежала ничком на земле, мне приснилось, что я прибыла в Страну благополучия и видела будду Амитабху. Он излагал мне сутру «Малое творение». На четвертой главе сутры меня стали толкать, и я очнулась, о чем теперь очень сожалею.

Хуэй-му скончалась в четырнадцатом году под девизом правления Великая радость (438), когда ей было шестьдесят девять лет.

Подвиг монаха Ши Сэн-юя

Монах Ши Сэн-юй был уроженцем уезда Юйхан, что в округе Усин, происходил из рода Чжоу. По достижении совершеннолетия[156] он ушел в монахи и стал известен благодаря божественному разумению и неукоснительному соблюдению аскезы. Был он в том неизменен до скончания своих дней.

В пятнадцатом году под девизом правления Великая радость (439) Сэн-юй вместе с монахами Тань-вэнем и Хуэй-гуаном странствовал в горах Лушань. Странники были строгого нрава, соблюдали себя в чистоте, предпочитали жить в уединении. На юге гор Лушань они возвели монашескую обитель, которая ныне известна под названием Обитель, зовущая к уединению. Сэн-юй рассудил так:

— В три скверны ввергают нас желания и плоть. Желания мои иссякли, а плотское я отринул. Так отчего же все еще недосягаем для меня подвиг Царя Исцеления[157]?!

И тогда Сэн-юй многократно принес клятву, гласившую, что он подвергнет себя самосожжению. Было ему тогда сорок четыре года.

В третий день шестого месяца второго года под девизом правления Утверждение сыновней преданности (455) Сэн-юй осуществил свое намерение. К месту сожжения устремились монахи и миряне, нескончаемая вереница экипажей. Сэн-юй возглавил процессию, совершившую ритуальное хожение[158], передал свои предсмертные наставления. Но тут внезапно сгустились тучи и стал собираться дождь. Сэн-юй произнес торжественное заклинание:

— Если мои намерения воистину чисты, то пусть небо станет ясным и безоблачным! Если же мне недостает искренности, то пусть тотчас хлынет ливень! И тогда в четырех разрядах сангхи станет известно, что я не удостоился божественного отклика!

Как только он это сказал, тотчас небо просветлело. Пламя костра объяло Сэн-юя, а он стоял выпрямившись, со сложенными в мольбе ладонями. Над струями дыма поднялось ввысь, а потом исчезло небесное сияние.

По прошествии четырнадцати дней в келье Сэн-юя выросли два тунговых дерева-близнеца с мощными корнями и раскидистыми ветвями, сплетенными воедино. Деревья пробили кровлю кельи, поднялись ввысь, став деревьями-исполинами. Памятуя о драгоценных древесах Шала[159], сведущие мужи уподобили смерть Сэн-юя вступлению в нирвану Будды Шакьямуни, а с тем чтобы запечатлеть сие событие, нарекли его «Шрамана — парные древеса тунга».

Чжан Бянь из Уцзюна был в это время начальником в Наньпине. Он был свидетелем этих событий и изложил их, снабдив послесловием.

Как Жуань Чжи-цзуна отучили от рыбной ловли

Жуань Чжи-цзун был уроженцем округа Хэдун. В шестнадцатом году под девизом правления Великая радость (439) он был в округе Чжунли при окружном наместнике Жуань Ине. Жуань Инь вместе с Чжи-цзуном прибыл в глухую деревню. Их сопровождал окружной чиновник по тайному надзору Бянь Дин. Они пришли к людям, которые заснули, да так и не могут проснуться. Народ этот считался мертвым. Всем скопом они высыпали из ворот и уложили Чжи-цзуна в гроб. По прошествии ночи он мог говорить. Чжи-цзун рассказал, что вначале появились более ста человек. Они связали Чжи-цзуна и увели. Пройдя несколько десятков ли, они пришли к буддийской обители, при которой состояли монахи, совсем такие же, как на земле. Один из них сказал Чжи-цзуну:

— Ты любишь половить рыбу, и тебе за это воздастся!

Сейчас же с Чжи-цзуна содрали кожу, срезали мясо; разделали его, как если бы он был животным — диким или домашним. Затем его опускали в воду на большую глубину, оттуда крючками за рот вытаскивали, разрезали на части, мелко разделывали, а потом варили и жарили в печи в большом котле. Сначала его кромсали, а затем возвращали в прежний вид: мучения при этом он испытывал поистине жесточайшие. Он трижды принял муки, а потом его спросили, не хочет ли он жить. Чжи-цзун кланялся праведникам в ноги и умолял вернуть ему жизнь. Праведники усадили его на землю и стали поливать водой, приговаривая:

— Один полив смывает пять сотен преступлений!

Чжи-цзун настойчиво просил полить его побольше, но ему отказали:

— Три раза достаточно.

Они увидели нескольких муравьишек, и праведник, указуя на них, молвил:

— Это хотя и ничтожные с виду насекомые, но и их убивать нельзя! Они ничем не отличаются от тех, кто велик размером. Только когда рыба сама гибнет, ее можно есть! В дни же постов всем надлежит надевать новую одежду. Если же ее нет, то следует выстирать старую!

— Мы путешествовали втроем. Почему же меня одного подвергли мучениям? — спросил Чжи-цзун.

— Те двое уже ведают о преступлении и благодеянии, знают, за что будут наказаны. Ты один глух и слеп, не помышляешь о воздаянии. Потому тебя и покарали, — ответил праведник.

Чжи-цзун сразу ожил, но несколько дней не мог подняться. Впредь он не ловил рыбу.

О злоключениях мирянина Син Хуай-мина

Син Хуай-мин, уроженец уезда Хэцзянь, был военным советником при командующем армией династии Сун. Он сопровождал Чжу Сю-чжи, наместника в Наньцзюне, в северном карательном походе и вместе с ним попал в плен. Дождавшись удобного случая, они бежали из плена. Беглецы шли по ночам, а днем прятались. Минуло три дня, но они все еще боялись, что их настигнут и схватят. Человек, посланный на разведку к варварам, несколько дней не возвращался. Той ночью собирался дождь, и было темным-темно. Человек вернулся под утро и в страхе промолвил:

— Я издали увидел очень яркий свет огня, который привел меня к вам. Отчего же, когда я уже здесь, вновь стало темно?!

Чжу Сю-чжи и остальные страшно перепугались, а Хуай-мин давно уже чтил Закон. В поход он взял с собой и держал на голове сутру «Гуаньшиинь цзин», без конца ее твердил. И в эту ночь, когда он твердил сутру во мраке, все засомневались — не божественная ли сила, заключенная в ней, была им явлена. Все вместе они принялись возносить молитвы Гуаньшииню, и вскоре им удалось спастись.

Хуай-мин жил в столице (Цзянькан). В семнадцатом году под девизом правления Великая радость (441) его навестил некий шрамана и сказал:

— Мне, бедному праведнику, в этом переулке и в Вашем доме почудился запах крови. Пора убираться отсюда!

Шрамана сказал так и ушел. Хуай-мин хотел было догнать его, но тот, как только вышел за ворота, сразу исчез. Хуай-мин был в ярости. Но прошло двадцать дней, и его сосед Чжан Цзин-сю ранил отца и убил отцовскую наложницу. Хуай-мин решил, что запах крови исходил оттуда, понадеялся, что все обойдется. Ближайшими соседями Хуай-мина были Лю Бин и Лю Цзин-вэнь, жившие в одном с ним переулке. В том же году они вступили в сговор с Лю Чжанем[160]. Были казнены они и их сородичи.

Младенец из ласточкина гнезда

Чэн Дэ-ду был уроженцем округа Учан. Его отец Дао-хуэй был наместником в Гуанчжоу. Дэ-ду служил в гвардии и находился в Сюньяне при Линьчуаньском ване[161] в качестве военного советника. В доме, где он жил, было ласточкино гнездо. Однажды ночью в помещении стало вдруг светло, а из гнезда вышел младенец этак с чи ростом. Дэ-ду видел его совершенно отчетливо, а тот подошел к ложу Дэ-ду и молвил:

— В последующие два года Вы, господин, обретете средство к долголетию.

Младенец в тот же миг исчез, а Дэ-ду втайне недоумевал.

В семнадцатом году под девизом правления Великая радость (441) Дэ-ду с войском Линьчуань-вана усмирял Гуанлин. Там он повстречал наставника в самосозерцании Ши Дао-гуна, стал его учеником и проявил выдающиеся способности. А весной девятнадцатого года под девизом правления Великая радость в пустующем жилище Дэ-ду в Учане появилось чудное благоухающее облако. Облако растеклось по дорогам всей страны до самых дозорных башен. Через три дня оно исчезло.

Наказ Пиндолы

Лю Чэнь-чжи, уроженец округа Пэйцзюнь, как-то раз повстречал в Гуанлине шрамана, и тот ему сказал:

— В Вас, господин, закралась хворь, но Вы не умрете. Нужно только на сотню-другую приобрести пищи и всласть накормить ею монахов. И тогда Вы спасетесь от напасти!

Чэнь-чжи не верил в Закон, и сердце его наполнилось гневом. А шрамана меж тем заключил:

— Уверуйте и не смейте гневаться!

Они разошлись на двадцать шагов, и шрамана не стало. А по прошествии семи дней Чэнь-чжи поразил недуг. На девятый день в полдень не то во сне, не то наяву он увидел ступу в пять ярусов, возведенную на его сердце, а вокруг нее двадцать монахов, совершающих ритуал. Чэнь-чжи проснулся и ощутил великую благость. Он стал понемногу выздоравливать.

Впоследствии Чэнь-чжи жил в столице и встретился с еще одним шрамана. Тот вошел прямо в дом Чэнь-чжи и спросил:

— Вы приобщились к Закону. Так почему же не совершенствуетесь в вере?!

Чэнь-чжи рассказал шрамана о предшествующей встрече, и тот молвил:

— То был Пиндола[162].

Сказав так, шрамана ушел неизвестно куда.

Летом семнадцатого года под девизом правления Великая радость (441) Чэнь-чжи увидел в Гуанлине обитель Накопления благ, а перед ней в великом множестве хоругви и балдахины. Не было там только статуй. Чэнь-чжи стремглав бросился к обители, но только приблизился к воротам, как видение исчезло.

Огонь на Берегу

Фу Вань-шоу, уроженец округа Пинчан, в девятом году под девизом правления Великая радость (433) служил в гвардии и исполнял обязанности военного советника в Гуанлине. Возвращаясь с отдыха, он и его спутники в четвертую стражу переправлялись на лодке через Янцзы. В начале переправы на реке была легкая волна, но на середине реки подул ветер со скоростью летящей стрелы. Была кромешная тьма: куда править — неизвестно. Вань-шоу давно уже с полным усердием чтил Закон. Он всего себя вверил Гуаньшииню, беспрерывно молил о спасении. И вдруг несколько человек в лодке одновременно увидели огонь на северном берегу. Такие огни обычно горят в деревнях.

— Так это же огонь в селении Оуян! — радостно переговаривались в лодке.

Они повернули лодку в направлении огня и были на берегу еще до наступления утра. Местные жители на их расспросы отвечали, что ночью огня в селении никто не зажигал. Тогда только путники уразумели, что им было явлено чудо, а по прибытии на место устроили монашескую трапезу.

Гуаньшиинь усмиряет Бурю

Гу Май, уроженец округа Уцзюнь, чтил Закон с великим тщанием. Он служил в должности военного советника от гвардии. В девятнадцатом году под девизом правления Великая радость (443) он возвращался из столицы в Гуанлин. Май вышел из города Шитоу, и его путь лежал через озеро. С севера дул встречный ветер. Его порывы все усиливались, но лодочник упорно вел лодку вперед. Лодка вышла на середину Янцзы, когда поднялась настоящая буря. Май был один в лодке, и ему не в ком было искать поддержки. Он стал зачитывать сутру «Гуаньшиинь цзин». Когда Май прочитал с десяток фраз, порывы ветра потихоньку стихли и буря улеглась. А посредине реки разлился и не исчезал дивный аромат благоуханий. Май возликовал и продолжал не переставая читать сутру, пока лодка благополучно не пристала к берегу.

Гуаньшиинь покровительствует шрамана Дао-цзюну

О том, из каких мест происходит шрамана Дао-цзюн и какого он рода, сообщается в предшествующих записях[163].

В восемнадцатом году правления императора династии Поздняя Цинь (384—417) Яо Сина под девизом Великое начинание (416) наставник Дао-и послал Дао-цзюна в горы Хошань за сталактитами. С ним пошли Дао-лан и еще трое. Освещая путь факелом, они спустились в пещеру и прошли три ли, прежде чем набрели на протекающую глубоко внизу речку. Они стали переходить ее по переброшенному стволу дерева. Дао-цзюн прошел первым, а под теми, кто шел за ним, ствол обломился. Все они погибли. Факел был у них, и теперь настала темень, какая бывает глубокой ночью. Не помышляя о спасении, Дао-цзюн сквозь рыдания истово взывал к Гуаньшииню, заклиная:

— Если мне будет суждено выйти отсюда, то пусть в собрании сотен людей явятся божества во всем их величии!

Он забылся сном, а когда проснулся, увидел отблеск света, какой исходит от светлячка. В пещере стало светло, и Дао-цзюн нашел из нее выход. Затем он спустился со скалы. После того, что с ним случилось, Дао-цзюн еще более укрепился в вере, и ему много раз было явлено чудо.

В девятнадцатом году под девизом правления Великая радость (443) Линьчуаньский ван усмирил Гуанлин и принял Дао-цзюна на свое попечение. В девятом месяце того же года в западных покоях дворца был учрежден десятидневный пост Гуаньшииня. Прошло девять дней, заканчивалась четвертая стража. Все монахи спали, а Дао-цзюн встал и совершил ритуал поклонения. Он собирался вновь сесть в позу самосозерцания, как вдруг на четырех стенах залы увидел бесчисленное множество шрамана. Тела их были видны наполовину, а Будда с уложенными в узел волосами весь был виден ясно и отчетливо. Был там и высокий человек, собой весьма грозный: круглый тюрбан на голове, штаны и платье из расшитой ткани, длинный меч в руках. Он растер в ладонях благовония и подал Дао-цзюну. Дао-цзюн не решался принять этот дар, но шрамана говорили ему со стен:

— Вы, Дао-цзюн, можете принять благовония! Этим Вы защитите Вашего господина Линьчуаньского вана!

И вдруг видение исчезло. Как все это случилось, не увидел ни один из собравшихся монахов. И только стоявшие в ряд статуи Будды Шакьямуни предстали их взору.

Бай-юй уходит в монахини

Бхикшуни Ши Тань-хуэй родилась в уезде Чэнду округа Шуцзюнь в семье Цинъян и от рождения носила имя Бай-юй. Семи лет она любила сиживать в позе самосозерцания и всякий раз достигала иных пределов[164]. Но было сие не подвластно ее разумению, и она думала, что видит сон.

Тань-хуэй спала вместе со старшей сестрой. Как-то ночью она погрузилась в самосозерцание. Сестра увидела ее сидящей за ширмой: Тань-хуэй словно одеревенела и к тому же не дышала. Сестра испугалась и позвала родителей. Родители принялись тормошить Тань-хуэй, подносили к телу огонь, но она не пробуждалась. Побежали за шаманом, и тот сказал, что все это происки духов.

Когда Тань-хуэй было одиннадцать лет, в Шуцзюнь пришел наставник в самосозерцании Калаяшас[165]. Однажды Тань-хуэй пригласила его и рассказала о своих видениях. Поскольку ее видения совпали с его собственными, Калаяшас пожелал обратить Тань-хуэй в свою веру, побуждая уйти в монахини. Тань-хуэй собирались выдать замуж: был уже назначен день свадьбы, но ведь монашеский устав и воспитание детей несовместимы. Тань-хуэй и ее наставник договорились, что она тайно покинет дом и уйдет в монахини. Семья дозналась об этом и решила выдать ее замуж насильно. Тань-хуэй отказывалась:

— Если не сбудется мое заветное желание ступить на Путь и я буду насильно выдана замуж, то непременно брошусь в огонь или отдам себя на съедение тигру! Так я избавлюсь от своего оскверненного тела! И пусть будды десяти сторон света[166] будут мне в том порукой!

Наместник Чжэнь Фа-чун был преисполнен веры в Истинный закон. Он прослышал о решении Тань-хуэй и встретился с нею. Были приглашены также начальственные чины и их помощники, а также добродетельные шрамана. Они наперебой задавали Тань-хуэй трудные вопросы. Та отвечала без запинки и привела всех присутствующих в восхищение. Чжэнь Фа-чун разрешил Тань-хуэй покинуть семью мужа, позволил ступить на Путь. В девятнадцатом году под девизом правления Великая радость (443) Линьчуань-ван пригласил Тань-хуэй в Гуанлин.

Исцеляющая вера

Чжао Си, уроженец округа Хуайнань, служил офицером гвардии. В двадцатом году под девизом правления Великая радость (444) он заболел. Шло время, а он все не избавлялся от напасти. Свою судьбу Си с трепетом в сердце вверил Будде, и вот однажды ночью он увидел во сне человека. Редким по красоте обличьем тот человек был подобен божеству. Он достал с балки дома маленький сверток и подал его Си вместе с ножиком.

— Примите это лекарство, разрезав сверток ножиком, и Вы непременно поправитесь! — сказал человек.

Си тотчас пробудился: нож и сверток были при нем. Он принял лекарство и выздоровел. Си ушел в монахи, принял в монашестве имя Сэн-сю. Умер он восьмидесяти лет.

Наставник Ши Хуэй-цюань и его ученик

Наставник в самосозерцании из Лянчжоу шрамана Ши Хуэй-цюань учил Закону. У него было пятьсот учеников и среди них один грубого, необузданного нрава. Он был у Хуэй-цюаня на плохом счету, и когда стал утверждать, что достиг просветления, наставник нисколько ему не поверил. Потом Хуэй-цюань заболел, ученик пришел ночью справиться о его здоровье. Дверь в келье Хуэй-цюаня оставалась при этом запертой. Хуэй-цюань был удивлен до крайности и, желая проверить ученика, велел ему прийти вечером следующего дня. Перед его приходом он наглухо запер окна и двери, поставил двойные засовы. Ученик пришел ночью, приблизился к постели Хуэй-цюаня.

— Наставник-ачарья может убедиться, что я уже здесь, — молвил ученик, а затем продолжил: — Ачарья по смерти, должно быть, родится в семье брахманов.

— Я совершенствую карму, предаваясь самосозерцанию, а ты говоришь мне о каком-то ином перерождении, — возразил Хуэй-цюань.

— Ачарья верует, но неискренне, — сказал ученик. — Да к тому же Вы не сполна отринули иные учения. Хотя у Вас и благая карма, успеха Вам не достичь! Если Вы устроите большое собрание и сподобитесь сделать подношение святому, то, быть может, достигнете просветления.

Тогда Хуэй-цюань созвал собрание, а ученик сказал ему напоследок:

— Вам нужно будет поднести монашескую мантию-сангхати тому, кто пожелает принять ее от Вас! И пусть Вас не смущает его возраст!

К концу собрания, когда подошло время дарения одежд, появился послушник-шраманера и стал просить сангхати у Хуэй-цюаня. Хуэй-цюань принял его за своего ученика и сказал:

— У меня было намерение поднести дар святому монаху, а ты здесь при чем?!

Но тут он вспомнил прежний уговор вручить дар любому, кто пожелает, и тотчас с радостью отдал сангхати. На другой день он повстречал послушника и спросил, не велика ли подаренная одежда. Шраманера отвечал:

— Я бы ни за что не посмел принять такой дар. Да к тому же случилось так, что мне помешали дела, и я, к своему стыду, не принял участия в собрании.

Только тогда Хуэй-цюаню открылось, что тот шраманера в собрании был перевоплощением святого. Ученик Хуэй-цюаня прожил долгую жизнь, а когда покидал мир, не явил более чудес. Только над могильным холмом разлилось во все стороны белое сияние.

Хуэй-цюань был еще жив в двадцатом году под девизом правления Великая радость (444), обитал у Винного источника[167].

Прогулка в горы Суншань

Ван Ху был родом из Чанъани. В третьем году под девизом Великая радость (427) в семью неожиданно вернулся дядя, умерший несколько лет назад. Он стал допытываться, сколь бережливо и рачительно ведет хозяйство его племянник. Семейные дела были в расстройстве, и дядя наказал Ху пятью ударами палки. Случайные прохожие и соседи слышали их разговор и удары палки. Они видели и отметины от палок на теле Ху. Однако лицезреть дядю удостоился лишь Ху. Дядя говорил Ху так:

— Мне после смерти была заказана божественная стезя; ведаю я составлением подушных списков умерших. Ныне со мной большая свита служек и воинов. Я опасался, как бы они не разнесли деревню, и потому не дозволил прийти сюда.

Повсюду за деревней Ху увидел беспорядочные толпы духов. А дядя так сказал ему на прощание:

— В будущем году седьмого дня седьмого месяца я наведаюсь к тебе снова и проведу по тайной стезе. И тогда ты уразумеешь, что зло и добро воздаются! Да не вздумай тратиться на угощение! Если уж ты так хочешь мне услужить, то принеси чаю.

К условленному сроку дядя вернулся и сказал домочадцам Ху:

— Я пойду прогуляться с Ху. После прогулки он вернется домой. Ни о чем не беспокойтесь.

Ху меж тем недвижно лежал на топчане, как будто был совсем неживой. Дядя повел его в горы. Вдоволь насмотревшись на духов и чудищ, они пришли наконец в горы Суншань. Духи встречали Ху и потчевали яствами, которые по вкусу не отличались от того, что едят люди, но с приторным запахом имбиря. Ху подумал про себя, что пора возвращаться, но все вокруг засмеялись:

— Отведав такой пищи, непозволительно собираться восвояси!

Затем Ху увидел строение с великолепными просторными залами, занавесями и бамбуковой дорожкой безупречной чистоты. Жили в нем два молоденьких монашка. Ху был у них с визитом, и они угощали его всевозможными фруктами: плодами арековой пальмы и другими.

Прогулка Ху была очень долгой; он обозрел все виды воздаяний, будь то кара или благодать, страдание или наслаждение, и только тогда распрощался с дядей. Дядя так напутствовал Ху:

— Ты уже знаешь, как творить благие дела. Так можешь ли ты оставаться в семье?! Белый Араньяка достойнейшим образом исполняет обеты, и ты мог бы стать его учеником.

Чанъаньский праведник, о котором говорил дядя, был совершенно седым, и потому современники прозвали его Белый Араньяка. Он был в большом почете у варваров династии Вэй[168]. Сам вождь варваров служил ему как наставнику.

Ху исполнил наказ дяди. В монастыре Белого Араньяки оказались те двое молодых монахов, которые обучали его во время странствий по горам Суншань. Ху очень обрадовался такой встрече, стал рассказывать им о своей дальнейшей судьбе, а затем спросил, как они здесь очутились. Монахи отвечали:

— Мы, бедные праведники, всегда жили в этом монастыре и не помним, чтобы когда-нибудь встречались с господином.

Ху напомнил им о встрече в горах Суншань, но те упорствовали:

— Господин ошибается. Разве могло быть такое?!

На следующий день монахи исчезли. Тогда Ху подробно рассказал шрамана монастыря обо всем, что видел когда-то в горах Суншань. Монастырская братия была изумлена и отправилась на поиски молодых монахов. Но тех нигде не было, и они поняли, что это были божества.

В последние годы правления династии Сун под девизом Великая радость (447) чанъаньский монах Ши Тань-шуан пришел на юг от Янцзы и рассказал все, как было.

Гуаньшиинь дарует мужское потомство

Господин Бянь Юе-чжи был уроженцем округа Цзиинь, привлекался на службу при дворе, жил в Чаогоу. Он прожил пятьдесят лет, но не имел мужского потомства. У него были жены и наложницы, но вот уже многие годы они не беременели. И тогда в мольбах о наследнике он принялся тысячекратно вращать сутру «Гуаньшиинь цзин». По совершении нескольких молебнов его наложница вдруг забеременела. А потом у нее родился сын. Было это в двадцать восьмом году под девизом правления Великая радость (451) или в год под циклическим знаком цзи-чоу.

Как Ши Тань-дянь побывал в загробном мире

Когда шрамана Ши Тань-дянь был мирянином и было ему тридцать лет, он вдруг заболел и умер. По прошествии семи дней он ожил и рассказал, что двое посыльных унесли его прочь и заставили возить на тележке рис. Вместе с ним возили рис несколько тысяч человек, и все без сна и отдыха. Однажды появились два праведника и сказали Тань-дяню:

— Мы твои главные наставники в пяти обетах.

Они стали утешать его и подробно расспросили о содеянном. Потом праведники отправились к главе ведомства и доложили следующее:

— Этот наш ученик пока еще не совершил большого греха, а отмеренный ему срок еще не вышел.

Тань-дянь был тотчас отпущен, и праведники проводили его до дому. Они усадили его на повозку и обо всем с ним условились: велели непременно стать шрамана и совершенствоваться в вере. Закончив наставления, они сняли Тань-дяня с повозки и протолкнули под мышки мертвое тело. В тот же миг Тань-дянь ожил.

Тань-дянь впоследствии ушел в монахи, а в четырнадцатом году под девизом правления Великая радость (438) умер.

Запоздалое прозрение

Ван Чжунь-чжи, по прозванию Юань-цэн, был уроженцем округа Ланъе. Происходил он из семьи конфуцианцев и не верил в закон Будды. Чжунь-чжи говаривал:

— Если тело и душа после смерти полностью исчезают, тогда при чем же здесь Три периода[169]?!

В годы под девизом правления Великая радость Чжунь-чжи был правителем округа Даньян, а в десятом году заболел и испустил дух. Вскоре он на время ожил. Правитель Цзянькана Хэ Дао-ли пришел навестить больного, склонился над его ложем. Чжунь-чжи промолвил:

— Я только сейчас понял, что учение Шакьямуни не ложно! Душа существует после смерти, и я получил тому доказательства!

— Вы, господин наместник, всю жизнь рассуждали иначе, — возразил Дао-ли, — так что же заставило Вас изменить свои убеждения?!

Чжунь-чжи смежил воспаленные веки и напоследок изрек: — Дух воистину беспределен, а не верить в учение Будды недопустимо!

Гуаньшиинь спасает обреченного на гибель

Шрамана Хуэй-хэ был монахом столичного монастыря, возведенного сангхой. При смутах года правления Всеобщая радость (466)[170] он был еще мирянином и служил в войсках под предводительством Лю Ху[171]. Однажды Лю Ху послал отряд в несколько десятков человек на восток в разведку. Хуэй-хэ был в составе отряда. На подходе к Цяочжу отряд столкнулся с правительственным войском, идущим на запад. Разведчики разбежались, попрятались в траве у озера. Хуэй-хэ удалось бежать в Синьлинь, где он раздобыл у одного старика лохмотья. Хуэй-хэ снял с себя платье для верховой езды и положил в корзину, перекинутую через плечо. В тех лохмотьях он стал похож на крестьянина, работающего в поле. Тем временем разъезды, высланные правительственными войсками, охотились за разбежавшимися разведчиками. Воины увидели Хуэй-хэ и заподозрили неладное. Его стали допрашивать, а он отвечал невпопад. Тотчас Хуэй-хэ избили бамбуковыми палками и решили казнить. Хуэй-хэ шел на казнь, а сам беспрерывно твердил сутру «Гуаньшиинь цзин». В последний миг он взмолился еще отчаянней. Воин занес было меч над Хуэй-хэ, и меч выпал у него из рук. Трижды он выхватывал меч, и трижды мечи рассыпались в прах. Воины пришли в ужас и отпустили Хуэй-хэ. Тогда-то Хуэй-хэ и ушел в монахи, стал служить на духовном поприще.

Свидание на небесах

Шрамана Хуэй-юань был монахом монастыря округа Чанша в граде Цзянлин. Наставник Хуэй-инь был знатоком дхьяны[172]; его так и нарекли — Наставник в дхьяне. Поначалу Хуэй-юань носил синюю повязку на голове: был слугой у Хуэй-иня. Прозывался он тогда Хуан-цянем. Когда Хуэй-юаню исполнилось двадцать лет, Хуэй-инь, всякий раз погружаясь в самосозерцание, стал видеть его своим наставником в предшествующем перерождении. Тогда-то Хуэй-инь и произвел Хуэй-юаня в свои ученики.

Хуэй-юань часто останавливался в доме Ян Дао-чана на западной окраине Цзянлина. Более года совершенствуясь на пути мудрости-праджня, он изрядно преуспел. За один день он обходил десять и более домов, где отправлялись посты, а ночью еще и совершал ритуальное хожение, вращал сутры. Во всех домах, где бы ни побывал Хуэй-юань, ему оказывали особые почести. Люди полагали, что он обрел Путь.

В один из дней второго года под девизом правления Утверждение сыновней преданности (455) Хуэй-юань предсказал срок своей смерти.

— Ночью в Вашем доме я оставлю сей мир, — сказал он Дао-чану.

Дао-чан, соблюдавший восемь обетов, оставил гореть светильник на всю ночь. С начала и до середины ночи Хуэй-юань в сопровождении мирян как обычно совершал ритуальное хожение, а с приходом четвертой стражи сказался усталым и прилег поспать. Цвет лица его слегка изменился, и вскоре дыхание прекратилось.

В городе учредили трехнедельный пост, возвели ступу, которая стоит и поныне. А по прошествии немалого времени праведнику Тань-сюню явился в монастыре Прабхутаратны призрак Хуэй-юаня.

— В двадцать третий день второго месяца будущего года мы свидимся с тобой на небесах, — молвил призрак и исчез.

В продолжение девяноста дней Тань-сюнь соблюдал пост в зале для самосозерцания монастыря округа Чанша, жертвуя собой в этой жизни и уповая на воздаяние в будущем перерождении. К назначенному дню он принялся что было сил задерживать дыхание, дабы быть уверенным в своей кончине. Он отовсюду созвал праведников и мирян и устроил многолюдное собрание. В третью стражу он воскликнул, обращаясь к сангхе:

— Вы что-нибудь слышите?!

Те ничего особенного не почувствовали, а Тань-сюнь продолжал:

— Откуда-то доносятся звуки музыки и исходит чудный аромат. Это Хуан-цянь подает знак, что ныне мы встретимся с ним.

Монахи стали возвращаться в зал, чтобы занять свои места, и тогда Тань-сюнь скончался.

Чудо, явленное в монастыре Средоточие радости

Вдовствующая императрица Лу-чжао в четвертом году правления под девизом Великая мудрость (461) соорудила белого слона с восседающим на нем в драгоценном паланкине бодхисаттвой Вишвабхадрой. Изваяние установили в зале для самосозерцания монастыря Средоточие радости и устроили по этому случаю чтение проповедей. В восьмой день десятого месяца того же года завершился пост, и присутствующие готовились покинуть свои места. Монахов собралось две сотни человек. Монастырь тогда еще только начали возводить. Император был его попечителем. Совершая императорские выезды, он посещал его по четыре раза в десять дней. Монастырская братия приводила помещение в образцовый порядок; императорская охрана была сурова и торжественна.

В тот день монахи давно уже восседали на своих местах, погрузившись в самосозерцание. Вдруг на одном из мест появился монах прекрасного обличья. Присутствующие в зале были поражены и смотрели на него не отрываясь. Устроитель поста обратился к монаху, и они обменялись более чем сотней слов. И вдруг монаха не стало. Все, кто сидели рядом на циновках и лицезрели его, поняли, что это было божество.

Знамение, явленное в императорском дворце

В годы под девизом правления Великая мудрость (457— 464) настоятель монастыря закононаставник по имени Дао-вэнь пребывал в уезде Молин. То было время, когда императорские вдовы Жуй-цзянь, Чун-мин и Шэн-фу жили, уединяясь от мира и всей душой предаваясь очищению от грехов. Известили о том, что во внутренних покоях дворца состоится служба по чужеземному обряду. Были изготовлены литые и резные скульптуры, украшенные узорами из чудесных цветов, отлиты и раскрашены превосходные скульптуры Вишвабхадры в драгоценных одеяниях небожителей, составившие убранство залы, где совершались проповеди и пост. В восьмой день месяца согласно составленному и высочайше утвержденному списку прибыли приглашенные и заняли свои места. Несколько мест пустовало. День выдался пасмурный. Собравшиеся до полудня вращали сутру и вдруг увидели необычного монаха. Монах сел на заранее приготовленное место, держался превосходно, наружности был великолепной. Он окинул взором собрание монахов, но знакомых среди них не нашел. Устроитель поста спросил:

— Как Вас зовут, преподобный отец?

— Мое имя — Мудрость Прозрения, — молвил тот, а на вопрос, из какого монастыря прибыл, отвечал:

— Небесное спокойствие.

Сказал он так, и тут же его не стало. Присутствующие в собрании испытали душевный трепет, принялись приводить в порядок циновки, полагая, что были свидетелями благого знамения. Меж тем мгла надолго рассеялась, и стала видна гора Цзышань и цветочная беседка неподалеку от нее. Так было возвещено о том, что искренняя вера способна вернуть свет, воздействуя на ход небесных светил, а чистые устремления сдвигают каменные глыбы, освобождая источники. При этом императорская добродетель пополнилась, заслуги Августейшего приумножились, человеколюбие простерлось вдаль, а установления распространились повсеместно. Поэтому и удельные цари, и ученые мужи наперебой славили императора, правящего под девизом Великая мудрость, а им внемля, дивный образ был явлен в зале Взлета дракона[173]. Были и такие суждения:

— Государево прозрение освещает моря и земли, а мудрость Его Величества озаряет солнце и луну. Поэтому и удельные цари и ученые мужи наперебой славили императора, правящего под девизом Великая мудрость, а им внемля, дивный образ был явлен в зале Взлета дракона. Были и такие суждения:

— Государево прозрение освещает моря и земли, а мудрость Его Величества озаряет солнце и луну. Поэтому Мудрость Прозрения есть человеческое имя. Его Величество взошли на престол по велению Неба, и милости Его беспредельны. Поэтому Небесное спокойствие есть название монастыря.

Божественная опора трона все более расширялась, и праведное правление все более утверждалось. Девять владений[174] изведали благоденствие, а под людскими кровлями царили покой и радость.

Столь почтительные речи были представлены в уезд Молин в обоснование покровительства, оказываемого трону Небом.

Указ Небесного Императора

Цзян Сяо-дэ был уроженцем уезда Цзянлин, служил управляющим делами при военном наместнике области Чжу Сюне. Он с юных лет обратился в веру, отличался тщанием и упорством. Чжу Сюнь не мог нарадоваться на своего подчиненного. Всякий раз, когда предстояли служения закону Будды, ведать ими поручалось Сяо-дэ, и тот неизменно справлялся со своими обязанностями. В последний год под девизом правления Великая мудрость (464) Сяо-дэ заболел и умер. Ночью в третью стражу, когда тело собирались обрядить и возложить во гроб, Сяо-дэ ожил и рассказал следующее.

Появились посланники и зачитали приказ правителя доставить Сяо-дэ. Сяо-дэ последовал за ними и вскоре прибыл на место. Правитель сказал:

— Вы, сударь, отличались прилежанием и скрупулезностью в служении Великому закону. Небесный Император издал особый указ: в знак Ваших особых заслуг ускорить Ваше перерождение в Землях благости. Однако счет Ваших лет еще долог. И потому мне было приказано пригласить Вас до срока и спросить, готовы ли Вы возрадоваться на небесах.

Сяо-дэ охотно согласился, и правитель продолжил:

— Вы можете пока что вернуться в семью. Если Вы пожелаете оставить распоряжения или добавить заслуг, то делайте это побыстрее! Через семь дней приходите снова.

Сяо-дэ выслушал правителя и стал возвращаться. Дорога привела его к местности, где был маленький домик, совсем низенький и ветхий. У дома он повстречал досточтимого Наня из Нового монастыря, своего давнего знакомого. Они поздоровались, и Нань рассказал ему следующее.

— Я, бедный праведник, не притрагивался к вину с тех пор, как ушел в монахи. Ныне правящий император[175] приблизил к себе досточтимого Ланя. Уступив настоятельным просьбам Его Величества, досточтимый выпил шэн вина. Это случилось на приеме у правителя, и Лань не мог ему отказать. Если бы я, бедный праведник, не оказался на месте Ланя, то должен был переродиться на небе. Ныне же я прозябаю в этом захудалом месте и только через три года поднимусь на небо.

Сяо-дэ пришел домой и захотел во всем удостовериться: той же ночью он послал человека справиться о здоровье досточтимого Наня. Выяснилось, что днем он прилег поспать на ложе досточтимого Ланя, а когда настала ночь, исчез. Сяо-дэ поправился и семь дней кряду совершал благие подношения. К назначенному сроку он внезапно умер.

Чжу Сюнь освободил его семью от воинской повинности.

Лань и Нань — монахи, состоявшие при Новом монастыре. Нань выделялся среди монахов праведным поведением и полнейшим целомудрием.

Казнь святотатцев

Шэнь Сэн-фу был родом из округа Усин. В последнем году под девизом правления Великая мудрость (464) в тех местах начался голод. В поисках провизии Сэн-фу дошел до Шаньяна. Днем он добрался до деревни, где ему удалось раздобыть пищу, а на обратном пути остановился на ночлег в крохотном скиту неподалеку от монастыря. В то время в монастырях Шаньяна было множество маленьких медных фигурок Будды. Сэн-фу и несколько его односельчан-попутчиков их выкрали, доверху наполнив три-четыре мешка. По возвращении домой они переплавили их на деньги. Дело открылось. Их схватили и повели в город. Только их посадили в лодку, как они закричали:

— Смотрите, люди! Огонь сжигает нас!

Они голосили весь день и ночь, вопили, что не вынесут таких мук. Они умерли, еще не прибыв на место казни. Все тела их были изъедены огнем, будто горели на костре.

Чжу Хэн из округа Усин лично знал Сэн-фу и был свидетелем этого события.

Бхикшуни Ши Хуэй-юй

Бхикшуни Ши Хуэй-юй из Чанъани трудилась с истым усердием, безукоризненно исполняла монашеские обеты. Как-то в чанъаньском монастыре Сюешаншусы она в продолжение десяти дней наблюдала бело-красное свечение. В празднества Восьмого дня четвертого месяца к ним в монастырь прибыл шрамана Шестиярусного монастыря и в том месте, откуда исходило свечение, обнаружил золотую статую Майтреи высотой этак с чи.

Впоследствии Хуэй-юй перебралась на юг в земли Фань и Ин, затем состояла монахиней при обители святости в Цзянлине. Ночью десятого месяца четырнадцатого года под девизом правления Великая радость (438) она увидела багровое сияние, исходившее от дерева к востоку от монастыря и осветившее всю рощу. Она сказала об этом своей соученице Мяо-гуан и другим, однако никто из них этого свечения не увидел. Более двадцати дней наблюдала его Хуэй-юй, а потом настоятельница монастыря Ши Фа-хун стала возводить под тем деревом залу для самосозерцания. Она посмотрела наверх и в ветвях дерева увидела золотую статую сидящего Майтреи высотой также в чи с небольшим.

Божественная монахиня

Фэй Цзун-сянь с молодых лет истово уверовал в Закон, а по достижении тридцатилетия умножил свое усердие. В третьем году под девизом правления Начало благоденствия (468) он принял обеты бодхисаттвы. Пост он отправлял в доме Се Хуэй-юаня. В продолжение двадцати четырех суток дни и ночи без сна и отдыха слушал Цзун-сянь сутры, стоя на коленях перед курильницей «сорочий хвост»[176]. В третий вечер от начала поста он увидел человека необычной внешности. Тот подошел прямо к курильнице, взял ее и унес. Цзун-сянь видел, стоя перед курильницей на коленях, что та осталась на своем прежнем месте. А ведь он ясно видел человека и то, как он взял и унес курильницу. Цзун-сянь понял, что ему было явлено чудо. Он подумал, что ему подобало быть при этом в выстиранном платье, но все на нем и без того было чистым. Разве что следовало вынести плевательницу, стоявшую поблизости. Вернувшись, он вновь застал человека перед курильницей и увидел две курильницы, которые затем слились в одну. Остался лишь силуэт той курильницы, которую уносил человек-божество.

Цзун-сяню как-то рассказали, что в монастыре, Простирающем благо, есть бхикшуни Сэн-цинь, истовым тщанием обретшая Путь. Цзун-сянь жил в радостном предчувствии встречи с этой монахиней. Однажды он отправлял пост в одном доме и ночью, в третью стражу, увидел наконец бхикшуни. Бхикшуни была строгой внешности и чинного поведения; на ней была монашеская накидка-кашая багряного цвета. Она стояла в отдалении от того места, где совершался пост, а затем исчезла. Потом Цзун-сянь был представлен этой бхикшуни. По облику и одеянию он узнал в ней божество, которое видел когда-то.

Тунговый щит

Хэ Цзин-шу из округа Дунхай с молодых лет чтил Будду.

В годы под девизом правления Начало благоденствия (465—471) он сопровождал сянчжоуского наместника Лю Тао в инспекторской поездке в уезд Инпу. Ему попалось сандаловое дерево, годное для изготовления статуи Будды. Статуя была изготовлена, а дерева для киота не нашлось. При всем старании Цзин-шу так ничего и не смог подыскать. Опершись о столик, он забылся сном. Во сне ему явился шрамана в лоскутной рясе и с посохом, который сказал так:

— В семье Хэ, проживающей в этом уезде, есть тунговый щит. Он прекрасно подойдет для твоего киота. Семья Хэ очень им дорожит, но ты постарайся заполучить его.

Цзин-шу проснулся и стал расспрашивать местных жителей. В конце концов он разыскал семью Хэ и стал просить продать ему щит. Глава семьи удивился:

— У нас действительно есть щит, но мы им очень дорожим. Откуда Вы, Ваша светлость, узнали о нем?!

Цзин-шу во всех подробностях рассказал свой сон. Хозяин обрадовался и поднес ему щит.

Встреча старых друзей

Юань Бин, по прозванию Шу-хуань, был уроженцем округа Чэньцзюнь. В последний год под девизом правления Начало благоденствия (471) Шу-хуань был начальником уезда Линь-сянь. Прошли годы после его смерти, и он перед рассветом будто во сне явился своему другу Сыма Суню. Он по порядку рассказал, что с ним произошло за долгие годы разлуки, расспросил, что да как, а потом поведал Суню следующее:

— Мы с Вами всю жизнь держались мнения, что гонка за должностями — тяжелая повинность, а смерть — отдых. Ныне же я стал понимать, что все иначе. Люди пребывают в миру в вечных муках, пекутся о славе и алчут злата, подносят друг другу дары. И на загробной стезе все происходит так же, повторяясь вновь и вновь.

— А действительно ли зло и добро воздаются? — спросил Сунь.

— То, что я здесь увидел, не совсем соответствует тому, что толкует закон сутр. Ибо Мудрейший (Будда) вынужден был говорить так в миру. Теперь я вижу, что разница между добром и злом не столь велика. Однако убиение живых существ все-таки тяжкое преступление. Будь осмотрителен и не нарушай этот запрет! — предостерег Шу-хуань.

— Дабы запечатлеть Ваши подлинные свидетельства, могу я сообщить о них господину министру? — осведомился Сунь.

— Прекрасная мысль! — воскликнул Шу-хуань. — И попрошу засвидетельствовать господину министру мое дружеское к нему расположение.

В то время управитель общественных работ досточтимый Ван Цзян-му[177] вступил в должность министра чинов. И Шу-хуань и Сунь были дружны с министром, бывали у него в гостях. Потому о нем и зашла речь. Друзья поговорили о том о сем, обменявшись, быть может, несколькими сотнями слов, и Шу-хуань стал прощаться.

— Разлука была такой долгой, и Вам так не просто изложить все свои впечатления. Почему бы Вам не остаться у меня на время? — предложил Сунь.

— Я пришел ненадолго и не могу у Вас задерживаться. К тому же я не получал полномочий вести такие беседы, — сказал Шу-хуань и ушел.

Когда пришел Шу-хуань, была темная ночь. Сунь был в забытье, но образ друга предстал перед ним в светлой яви. Когда Шу-хуань собрался уходить, Сунь встал с ложа проводить его. Но только он надел сандалии, как снова стало темно. Там, где прежде стояли ступни Шу-хуаня, он увидел свечение в чи с небольшим. Отблеск света падал на ноги Суня, вокруг же был мрак.

История падшего монаха

Шрамана Дао-чжи был монахом Северного монастыря умножения драгоценностей. Сангха назначила его хранителем монастырской ступы, а он тайком крал пологи, балдахины, другие драгоценности и украшения. Наворовал он очень много, а потом еще выкрал жемчужины из брови Будды. Затем он проделал отверстие в стене, дабы свалить пропажу на грабителей со стороны. Потому сангха и не смогла его уличить. По прошествии десяти дней Дао-чжи заболел: ему стало являться чудище, вонзающее в него копье. Чудище то уходило, то возвращалось, и каждый его приход сопровождался истошными воплями истекающего кровью Дао-чжи. Вначале такое случалось раз-два на дню, а затем болезнь ужесточилась. Чудище с копьем стало приходить часто: все тело Дао-чжи покрылось ранами. Монастырская братия заподозрила, что у Дао-чжи были преступления, и пожелала принять от него покаяние. Тот поначалу отмалчивался, но вот прошли два, а затем три дня, и он во всем признался. Рыдая, он умолял братию:

— Я, глупец, заблуждался, когда успокаивал себя тем, что меня минует скверна ада! Потеряв бдительность, я совершил преступление и навлек на себя беды и страдания. Меня при жизни подвергли истязанию, а после смерти путы, мечи и котел доконают меня! Уповаю только на ваше сострадание! После меня ничего не останется — лишь одежда да войлочные тапочки. Этого будет достаточно для устроения монашеского собрания, на котором прошу вас каяться и молить за меня. Я украл две жемчужины со статуи Будды. Одна принадлежит теперь моей матушке, и вернуть ее невозможно. Другую я отдал в залог в семью Чэнь Чжао. Ее можно выкупить.

Когда Дао-чжи умер, монахи сообща собрали деньги и выкупили жемчужину. Они совершили пост с покаяниями. Когда мастер принялся устанавливать жемчужину на прежнее место, ему это не удалось, как ни крутил он ее, как ни прилаживал. Монахи еще раз совершили поклонение Будде и воскурили благовония, и тогда жемчужина стала на место.

Через год товарищи Дао-чжи услышали в темной ночи какие-то звуки. Они прислушались и узнали голос Дао-чжи.

— После смерти мне были уготованы тяжкие муки! Близится завершение кальпы, а я так и не избавлюсь от мук ада. Благодаря вашему заступничеству и покровительству, а также тому, что вы выкупили жемчужину, меня на время отпустили. Я на себе ощутил, как беспредельно ваше милосердие, и пришел благодарить вас, — закончил на этом Дао-чжи. Когда Дао-чжи говорил, в воздухе витал тошнотворный запах гнилого мяса. Столь тяжкими были муки, претерпеваемые им. И еще долго стоял этот запах, прежде чем исчезнуть.

Эти события происходили в последний год под девизом правления Начало благоденствия (471). Летописцы из того монастыря расписали их во всех подробностях.

Ночное видение Чэнь Вэй-юаня

Чэнь Вэй-юань был родом из округа Инчуань, служил судейским чиновником в Сянчжоу. Однажды он гостил в уезде Линьсянь. Вэй-юань с юных лет уверовал и чтил Три драгоценности; не ослабевала его вера и теперь, на склоне лет. В седьмом месяце второго года под девизом правления Полное великолепие (475) с наступлением ночи он лег спать, а перед сном стал раздумывать о том, что все сущее в его бесконечном многообразии умирает и рождается вновь и круговорот этот бесконечен. Подумал он и о том, откуда произошел сам, и собрался было спать. Совсем стемнело. Светильника в комнате не было, но вдруг Вэй-юань увидел у изголовья свет, как будто излучаемый светлячком. Ясный лучезарный свет разлился во мраке, а затем погас. И вдруг вся комната осветилась как на заре. Вэй-юань поднялся и сел, сложив ладони в молитве. На высоте четырех-пяти чжанов над входной дверью он увидел висящий в воздухе мост с красными перилами и беседкой. Неведомая сила подняла Вэй-юаня вверх, и он очутился на мосту. По мосту туда-сюда ходили мужчины и женщины. Их одежда покроем не отличалась от той, что носят в миру. Последней была женщина лет тридцати. На ней была черная куртка и белые полотняные штаны. Она подошла и стала слева от Вэй-юаня. Вскоре появилась еще одна женщина: вся в белом, волосы связаны в узел, в руках цветы и благовония. Она стала перед Вэй-юанем и молвила:

— Вы хотели увидеть свое прежнее обличье? Это я и есть! Эти цветы я поднесла Будде и потому перевоплотилась в Вас.

Она повернулась к седой женщине:

— А это мое предшествующее обличье, — сказала она и удалилась. После того как она ушла, моста не стало, а сам Вэй-юань неведомо как очутился внизу на прежнем месте. Свет сразу же померк.

О том, как нерадивый монах побывал в аду

Шрамана Чжи-да состоял монахом при обители Одиночества, что в области Ичжоу. Поведения он был весьма нестрогого, но знал сутры и хвалебные песнопения. Двадцати трех лет в шестом месяце третьего года под девизом правления Полное великолепие (476) Чжи-да заболел и умер. Но тело Чжи-да еще теплилось, и похороны откладывались. По прошествии двух дней он мало-помалу стал возвращаться к жизни, а утром третьего дня смог рассказать об увиденном. Из его рассказа следовало, что на пороге смерти появились двое в платье для верховой езды из желтого полотна. Один встал у дверей, а другой подошел прямо к постели и обратился к Чжи-да:

— Святой отец, Вы должны идти. Вы сможете подняться?

— Я сделался совсем немощен и не гожусь для пеших переходов, — отвечал Чжи-да.

— Вы можете сесть в экипаж, — предложили ему, и тотчас во дворе появился экипаж. Чжи-да сел в него, сознавая, что отныне не увидит родных и свой дом. Он во все глаза глядел по сторонам, и его взору открылась дорога, пролегающая по местности пустынной и суровой. Им указали путь, и посыльные, не переводя дух, примчали его к красным воротам. Ворота были красоты необычайной. Чжи-да вошел во внутренний двор. В судебном зале восседал знатный господин в красных одеждах и тюрбане, обличья крайне торжественного и чрезвычайно грозного. По сторонам от него за рядом ряд стояла сотня охранников: все в красном и с мечами наперевес. Увидев Чжи-да, господин приосанился и сурово спросил:

— Человек, ушедший в монахи! Почему у тебя так много грехов?!

— С тех пор как я стал сведущ в Законе, мне не приходилось помышлять о грехе, — возразил Чжи-да.

— А обеты почитывать Вы не перестали? — спросил господин.

— К принятию монашеского сана я все без исключения обеты заучил наизусть. Последнее время я постоянно исполняю на проповедях обязанности вращающего сутру. Потому и перестал читать обеты, — отвечал Чжи-да.

— Если шрамана не читает обеты, разве же это не преступление! Ну а сутру Вы можете прочитать? — продолжал допытываться господин.

Чжи-да начал было читать «Сутру цветка Закона», но произвел лишь троекратный повтор и умолк. Знатный господин приказал слугам, доставившим Чжи-да:

— Отведите его прямиком в землю преступников! Но не смейте мучить слишком жестоко!

Слуги выволокли Чжи-да за двери. Они прошли несколько сотен ли: все явственнее слышались во мраке грохот и гвалт, клокотанье и рев. Дорога петляла и терялась во мраке. Наконец они пришли к иссиня-черным воротам высотой в несколько десятков чжанов. Те ворота были железными; такими же были и стены. Чжи-да подумал про себя, что это и есть та адова земля, о которой рассказывается в сутрах. И тогда он стал горько сожалеть о том, что при жизни не соблюдал себя в строгости.

Когда Чжи-да прошел в ворота, гвалт вначале усилился, а затем прекратился. Он понял, что то были людские вопли. За воротами сгущалась тьма: снова не видно ни зги. Свет пламени то угасал, то разгорался, и тогда Чжи-да видел впереди себя узников, а за ними людей, истязающих их щипцами. Кровь лилась ручьями.

Среди узников оказался дядя Чжи-да. Они узнали друг друга и хотели было перемолвиться, но дядю истязали так, что он от боли не мог вымолвить ни слова.

Чжи-да прошел две сотни шагов и увидел нечто похожее на рисовый амбар высотой в чжан или более. Охранники затащили Чжи-да на крышу амбара. Внутри горел огонь, и пламя охватило Чжи-да: его тело обгорело наполовину. Боль была нестерпимой. Он свалился с амбара на землю и долго не приходил в сознание. Затем охранники увели его.

Чжи-да увидел десять больших железных котлов, в каждом из которых варились грешники. Они то погружались в кипяток, то всплывали на поверхность, а у котлов стояли люди, истязающие их щипцами. У тех грешников, кто все же выбирался из котла, глаза были вытаращены, язык вывалился изо рта на целый чи, тело было покрыто язвами и ожогами. Но смерть так и не брала их. Все котлы были заполнены, и только один оставался пустым.

— Вам сюда, святой отец, — сказали охранники, и Чжи-да обомлел от испуга.

— Господа! Уважьте бедного праведника! Один только раз позвольте поклониться Будде! — взмолился он и принялся что было мочи отбивать поклоны Будде, моля об избавлении от мук. Только он пал оземь и единожды покаялся, как страшное видение исчезло. Его взору ясно и отчетливо предстала равнина с деревьями в цвету. Однако охранники не отпустили Чжи-да. Они привели его к высокому и узкому столбу, на вершине которого еле умещался один человек. Человек сказал Чжи-да:

— Вы, шрамана, получили легкое воздаяние. Вам еще есть чему радоваться!

Только что Чжи-да был у столба и вдруг очутился в собственном теле. Ныне Чжи-да все еще пребывает в обители Одиночества. Он стал строже соблюдать обеты, занимается самосозерцанием и чтением сутр с большим усердием.

Похождения Сы-ду на том свете

Юань Ко, по прозванию Сы-ду, был уроженцем округа Чэньцзюнь. В годы под девизом правления Полное великолепие (473—476) Сы-ду был помощником начальника округа Уцзюнь. Он заболел и несколько дней был при смерти, однако дыхание его не прервалось. Были приготовлены погребальные принадлежности, но на третий день Сы-ду шевельнулся и поднял веки, а потом рассказал следующее.

Появился посланник и приказал Сы-ду следовать за ним. Они пришли к городскому рву. Башни с бойницами в этом большом городе были высоки и неприступны, а лестницы и врата величавы и прекрасны. Сы-ду было приказано войти в город. С южной стороны сидел владыка, а на ступенях лестницы — многочисленная охрана в доспехах и шапках. Оруженосец указал место, где сесть Сы-ду. Ему в холодном и горячем виде поднесли вино, жареное мясо, фрукты, соленые овощи, мясные и рыбные закуски. Он все отведал: ни одно блюдо ни по виду, ни вкусом не отличалось от тех, что едят в миру. Отпив вина, владыка обратился к Сы-ду:

— С главой моего счетного ведомства случилось несчастье, и теперь его место пустует. Зная Ваш ум и способности, я ускорил Вашу кончину, полагая, что Вы примете на себя эти заботы.

Сы-ду сознавал, что находится в загробном мире, и наотрез отказывался: он, мол, не подходит для этой должности, его малые дети останутся сиротами, а братья разъехались кто куда и не имеют постоянной службы. Сы-ду просил смилостивиться над ним. Владыка увещевал его:

— Вас смущает, что здесь подземный мир. А между тем у Вас будет щедрое жалованье, и Вы ни в чем не будете нуждаться. Ваше довольствие, наряды и выезд будут такими, о которых при жизни Вы не могли и мечтать. Очень многие домогаются такой службы и живут надеждой на то, что их желание когда-нибудь сбудется.

И вновь Сы-ду настоятельно просил:

— Мои мальчики и девочки останутся одни-одинешеньки. А ведь они еще так малы! Если Ваш слуга примет назначение, то кто за ними присмотрит и кто их вырастит?! Неужели же отцовские чувства не заслуживают снисхождения?!

И он стал лить слезы и отбивать поклоны.

— Если Вы, сударь, против, я Вас не неволю. Достойно сожаления, что Вы не пошли навстречу нашим желаниям, — молвил владыка, тотчас взял со стола свиток с записями гражданских дел и сделал в нем соответствующую пометку. Сы-ду стал благодарить владыку за оказанную ему милость, а тот предложил напоследок:

— А не угодно ли Вам, сударь, проявить заботу об умерших прежде Вас родителях?

С Сы-ду послали провожатого, и тот повел его по присутственным местам, пока наконец они не добрались до городской стены. Ворота города были воротами тюрьмы. Сы-ду провели внутрь прямо в дальний угол тюрьмы. Там было много ветхих убогих строений, тесными рядами стоявших друг за другом. Последним был дом, в котором Сы-ду увидел свою мать, урожденную Ян. Вид у нее был несчастный, совсем не такой, как при жизни. Она увидела сына и обрадовалась. У окна стояла женщина вся в ранах и рубцах, изуродованная до неузнаваемости. Она позвала Сы-ду, но тому было невдомек, кто с ним разговаривает.

— Это же госпожа Ван. Разве ты не узнаешь ее?! — удивилась мать, а госпожа Ван молвила:

— В миру я не верила в воздаяние. Хотя у меня было не так много грехов, однажды я наказала прислугу плетьми. Ныне я принимаю кару за это. С самой смерти меня мучили терниями, не давая перевести дух. Только теперь мне выпало свободное мгновение. Я слышала, как сюда вызывают по имени твою старшую сестру, и надеялась, что она заменит меня. Но ничего не получилось, и нам придется мыкаться вместе.

Она закончила говорить и зарыдала. Госпожа Ван была главной женой отца. Старшая сестра Сы-ду в это время стояла неподалеку.

Провожатый увел Сы-ду. Они прошли улицей через тянувшиеся один за другим кварталы: люди в миру живут в таких же. В последнем была хижина за бамбуковой изгородью. Там Сы-ду увидел отца в платке; он сидел, опершись о столик. Сы-ду вошел в двери, но отец замахал руками, отослав его со словами:

— Твое испытание закончилось! Побыстрее возвращайся! И не смей больше приходить!

Сы-ду попрощался с отцом, преклонив колени. Провожатый довел его до дому и ушел.

Ныне Сы-ду служит конюшим императорского наследника.

Гуаньшиинь освобождает от оков

Родом из каких мест Хань Хуэй — в точности неизвестно. Жил он в уезде Чжицзян. В последние годы правления династии Сун его дядя Ю-цзун служил при военном наместнике области Сянчжоу. В первом году под девизом правления Возвышенная мудрость (477) цинчжоуский наместник Шэн Ю-чжи поднял солдат в восточный поход. Сянчжоуский военный наместник Гэн Пэй-юй занял оборону, но не знал, откуда ждать удара. Он заподозрил Ю-цзуна в измене и убил его. Обезглавил он также его жену и детей, а племянника Хуэя заточил в тюрьму. Хуэя заковали в кандалы, надели на него деревянные колодки, намереваясь установить его сообщников, а затем уничтожить. Хуэй ждал неминуемого конца, даже не помышляя о побеге. Он как всегда служил Будде и читал наизусть сутру «Гуаньшиинь цзин». За ночь он прочитал сутру несколько сотен раз. И тогда кандалы разлетелись с таким треском, какой издает черепица на огне. Хуэй осмотрел кандалы: замки на них открылись сами собой. Он испугался, что тюремный надзиратель обвинит в том его, и стал кричать. Тюремщик хотя и удивился до крайности, но вновь заковал Хуэя в кандалы. Тот продолжил чтение сутры, и по прошествии дня оковы вновь пали. Тогда тюремщик обо всем доложил военному наместнику. Гэн Пэй-юй тщательно осмотрел кандалы, выслушал подробные показания Хуэя. Он был растроган и тотчас отпустил Хуэя на волю.

Хуэй жив поныне и с полнейшим усердием предается религиозному служению.

О том, как монах исправлял «Нирвана-сутру»

Ши Хуэй-янь был монахом Дунъаньского монастыря в столице. Он изведал сокровенный смысл Закона и был в почете у праведников и мирян. Однажды ему показалось, что великая «Нирвана-сутра»[178] излишне многословна, и он принялся ее сокращать. У него получилась сутра всего из нескольких свитков, с которой он сделал несколько списков и раздал единоверцам. Завершив дело, он прилег поспать и в полудреме увидел господина грозного вида ростом более двух чжанов. Господин молвил:

— Высокочтимая «Нирвана-сутра» — главная из всех сутр Трипитаки! Да как же ты, скудоумный, посмел вносить в нее собственные поправки?!

Хуэй-юань огорчился, но не внял предостережению, полагая, что и его сутра заключает в себе истину, содержит в себе многие откровения. На следующий вечер перед сном он вновь увидел того же господина. Тот был разгневан.

— Понятая и исправленная ошибка уже не есть ошибка. Вчера я предупредил тебя, но ведь тебе все нипочем! Твоя сутра непригодна для обращения в миру! В будущем она зачтется тебе во грех!

Хуэй-юань тотчас пробудился в полном замешательстве. Еще до наступления утра он разослал письма с просьбой вернуть ему списки, а по получении все их сжег.

Об этом событии известил нас монах Ши Дао-янь из обители Отреченных от сует мира.

Награда за Благочестие

Младшая жена Ло Сина госпожа Фэй была уроженкой округа Нинду. Ее отец Юе Сун был наместником в области Нинчжоу. Госпожа уверовала с юных лет. По многу лет не сворачивая свитка, читала она «Сутру цветка Закона». Потом она заболела. В беспрерывных муках ожидала она исполнения судьбы. Родные были в смятении и только подносили шелковую вату, дабы удостоверить ее смерть[179]. А та про себя повторяла:

— Я читала сутры в надежде на благое покровительство. Но мои надежды не сбылись, и смерть близка.

Вскоре она забылась сном и то ли во сне, то ли наяву увидела в окне Будду. Будда дотронулся до нее рукой, и тотчас ей стало легче. Мужчины и женщины, слуги и служанки, присутствовавшие при этом, узрели золотое сияние и ощутили благоухающий аромат. Двоюродная сестра Сина, она же жена моего прадеда по материнской линии Фэй Аня, служившего по ведомству чинов, находилась у постели больной и видела все своими глазами. Она преисполнилась великой радости и прониклась верой: отныне и до конца жизни соблюдала обеты. Те, кому было явлено сие чудное знамение, поведали о нем своим сыновьям и племянникам.

Гуаньшиинь внемлет мольбам узника

Пэй Цзя-цяо из уезда Иян служил главным делопроизводителем при областном наместнике Шэнь Вэнь-луне. В первом году под девизом правления Начало свершений (479) он был обвинен в преступлениях и взят под стражу. В молодые годы Цзы-цяо пришлось уйти в монахи. Хотя впоследствии он вернулся к жизни в миру, но продолжал твердить вслух сутру «Гуаньшиинь цзин». Вэнь-лунь был до крайности разгневан на Цзы-цяо, заточил его в такие тяжкие кандалы, которые положены смертникам. Цзы-цяо обуял страх. Не ведая, как спастись, он искренне уповал на сутру. Затвердив ее более сотни раз, он к ночи притомился и заснул. Спали и те десять заключенных, которые были брошены в тюрьму вместе с ним. В тюрьму был брошен и чиновник из уезда Сянси Ду Дао-цэ. Ему не спалось: то заснет, то проснется. Внезапно появилась и стала парить над Цзыцяо пара белых журавлей, а затем один журавль опустился рядом с ним. И еще явился на миг образ прекрасного мужа. Дао-цэ поднялся и увидел, что кандалы находятся у ног Цзы-цяо, а следы от них остались на его теле. Дао-цэ изумился увиденному. Цзы-цяо тоже пробудился, и они вдвоем тщательно осмотрели кандалы.

— Снилось ли Вам что-нибудь? — спросил Дао-цэ.

— Не снилось, — ответил Цзы-цяо.

Тогда Дао-цэ рассказал ему все, что видел сам. Цзы-цяо не надеялся выжить, но на всякий случай позаботился о том, чтобы не навлечь на себя подозрения тюремщика. Он скрепил кандалы у себя на ногах. А по прошествии четырех-пяти дней Цзы-цяо был отпущен на свободу.

Мой старший брат Лянь был знаком с Цзы-цяо и Дао-цэ и слышал от них обоих рассказ о том, как все это было.

Последнее рождение мальчика с родимым пятном

О том, из каких мест родом Дун Цин-цзянь, неизвестно.

Его отца звали Сянь-мин; в первый год под девизом правления Начало свершений (479) он служил начальником легкой кавалерии. Когда мать Цин-цзяня госпожа Цзун была беременна, ей приснился человек и сказал:

— Ты непременно родишь мальчика. На теле у него будет синее родимое пятно, и назвать его можно будет Цин-цзянь (Представший с родимым пятном).

Родился мальчик, точь-в-точь как было предсказано, и его так и назвали. Мальчик был мил, прекрасно говорил и смеялся. Он был от природы мягок и податлив. Родителям не случалось видеть его недовольным, а все, с кем он общался, были от него в восторге. В четырнадцать лет он вступил в должность главного делопроизводителя при областном наместнике. В первом году под девизом правления Начало свершений наследник престола усмирил земли Фань и Хань и произвел Цин-цзяня в должность советника по водному ведомству. В шестнадцатый день седьмого месяца второго года под девизом правления Начало свершений Цин-цзянь захворал и слег. Он понял, что ему уже ничто не поможет. На восемнадцатый день, чуя смертный час, он присел на постели и так сказал своей матери:

— Близятся к концу мои мучения и грядет счастливая пора! Настает вечный предел моей жизни! Я желал бы, чтобы Вы, матушка, не печалились, расставаясь со мной!

Цин-цзянь семикратно громко разрыдался, а когда затих, его жизнь оборвалась. В ночь перед тем, как родные собирались неподалеку от дома предать тело земле, из гроба раздался глас:

— Пути живых и мертвых расходятся! Так не смейте же помещать гроб близ жилища! Придет праведник, сотворивший статую Будды, и укажет место погребения!

На следующий день действительно пришел праведник, назвавшийся Тань-шунем. Как и повелел голос, родные обратились к нему за разъяснениями. Тот представился:

— Я, бедный праведник, живу в Монастыре южной рощи. Я заканчиваю статую Будды высотой в восемь чжанов. Ваш сын получил о том благую весть. К западу от монастыря есть небольшой пустующий участок земли. Можно будет совершить погребение там.

Тогда Цин-цзяня захоронили неподалеку от монастыря. Через три дня мать и с десяток родственников пришли на могилу принести жертвы. К востоку от могилы они увидели Цин-цзяня такого же, как при жизни.

— Я прошу Вас, матушка, не горевать более и вернуться домой. Я возвратился с того света и живу в этом монастыре, — сказал он.

Мать уняла рыдания и вернулась домой. Вся семья стала питаться только овощами и соблюдать долгий пост. В одиннадцатый день добавочного месяца високосного года отец увидел во сне Цин-цзяня, и тот ему сказал:

— Я прошу Вас, батюшка, перейти в восточную комнату.

Сянь-мин совершил омовение благовонной горячей водой и перебрался в восточную комнату. В четырнадцатую ночь месяца он услышал зов сына, тотчас встал и вышел во двор. У входа стоял нисколько не изменившийся Цин-цзянь.

— Где ты живешь? — спросил его отец.

— С наступлением смерти я живу во дворце, где обучаются божества, а по истечении ста дней должен буду переродиться на небесах Трайястримша. Мне невыносимо было видеть, как Вы, отец, мать и братья скорбите и убиваетесь по мне. Тридцать семь дней я отбивал поклоны буддам и бодхисаттвам, упрашивал Четырех небесных правителей[180] и мне было позволено на время вернуться к вам. Я хотел бы, чтобы отныне Вы, батюшка и матушка, не оплакивали меня и не приносили жертвы на моей могиле. Желание матушки увидеться со мной скоро исполнится. Пройдет немного времени, она уйдет из жизни и переродится там же, где и я. Вам, батюшка, отмерен судьбою срок в семьдесят три года. По его истечении Вам придется три года подвергаться карающему возмездию. Избежать возмездия можно только посредством истового радения на религиозном поприще, — наставлял Цин-цзянь.

— Ты пришел ночью, а отчего же тогда так светло? — спросил отец.

— Вместе со мной сошли на землю бодхисаттвы и небожители. Это они излучают свет, — отвечал сын.

И еще отец спросил:

— Ты встретился на небесах с кем-нибудь из знакомых?

— Я встретился с конником Ваном, Чжаном из Усина и дедом по материнской линии Цзуном из Сихэ, — ответил Цин-цзянь, а затем продолжил: — Я рождался не только в Вашей семье. В течение сорока семи лет по сию пору я умирал и рождался семь раз. И только теперь обрел я четвертый плод[181]. Прежде я дал семь обетов по собственному желанию родиться среди людей. Потому я и прошел через рождение и смерть. Отныне перерождениям положен вечный предел. Я освободился от семи мучений. Когда настала моя последняя смерть, передо мной прошли все предшествующие перерождения. И потому я семь раз громко разрыдался, расставаясь с Вашей семьей.

— В каких семьях ты рождался? — спросил отец.

— В семьях Цзяна, служившего по министерству чинов, Яна из Гуанчжоу, Чжана из Усина, Вана, служившего в кавалерии, Сяо из Усина, слуги Ляна и, наконец, Дуна, служившего начальником кавалерии, — отвечал Цин-цзянь. — Лишь это последнее перерождение длилось семнадцать лет. Остальные — три-пять или немногим более. Все эти долгие годы я подвергался пагубному влиянию, но неустанно приумножал религиозные заслуги. Я видел, как люди из этого мира после смерти низвергаются в три скверны. Возрождающихся на небе совсем немного. Только посредством религиозного совершенствования возможно обрести избавление от страданий! Я дал обет, родившись на небе, встретиться с Вами! Если этого не случится на небе, я встречусь с Вами где бы то ни было!

И еще отец спросил:

— Твоя мать истосковалась по тебе. Теперь она при смерти. Быть может, ты повидаешься с ней?

— Лучше этого не делать. Не будем бередить ей душу. Однако Вы, батюшка, передайте ей, о чем мы говорили с Вами. Но вот уже небожители уходят! Мне не позволено здесь долго находиться, — сказал Цин-цзянь, и вид его при этом был печален. Вдруг его не стало.

После его ухода ближняя бамбуковая роща благоухала ароматом, и все семейство наслаждалось им.

Полные имена глав семейств, в которых рождался прежде Цин-цзянь, следующие: Цзян Чжань, Ян Си, Чжан Юн, Ван Сюань-мо, Сяо Хуэй-мин, Лян-Цзи-фу.

Сянь-мин вскоре ушел в монахи и принял в монашестве имя Фа-цзан.

ДИНАСТИЯ ЦИ (479—502)