Нет. Вот что всегда озадачивало меня в «Эрцгерцоге». Я никогда не знаю, какая часть этого произведения заставит меня споткнуться. Оно похоже на заминированное поле: как бы медленно я ни продвигался по искореженной земле, мне ни разу не удавалось избежать мины.
Итак, я иду по улице, вполуха прислушиваясь к шумному веселью в пабах, и думаю о музыке. Мои пальцы сами находят ноты, хотя скрипку я несу в футляре, и легкость, с какой они делают это, позволяет немного успокоиться. Я воспринимаю это как знак, что все будет в порядке.
В концертный зал я прибываю за полтора часа до концерта. Перед тем как завернуть за угол здания к служебному входу, я бросаю взгляд на застекленный главный вход. Вокруг него пока пусто, только мимо проходят люди, спешащие домой после работы. Я мысленно проигрываю первые десять тактов Allegro. Я говорю себе, что это удивительно простая вещь и мне будет легко сыграть ее в компании двух своих друзей, Бет и Шеррилла. Ничто не подсказывает мне, что случится через девяносто минут, которые отделяют меня от начала концерта и конца моей карьеры. Я, если хотите, невинный агнец, ведомый на заклание, не чувствующий опасности, не способный почуять в воздухе запах крови.
Идя к Уигмор-холлу рядом с отцом, я вспоминал все это, и охватившее меня смятение относилось скорее к прошлому, чем к настоящему моменту. Потому что сейчас я заранее знал, что меня ожидает.
Как и в тот вечер, мы свернули на Уэлбек-стрит. Мы не обменялись ни словом с тех пор, как вышли из машины на парковке у метро. Папино молчание я воспринимал как признак мрачной решимости. Он же, в свою очередь, мог воспринимать мое молчание как согласие с его планом. На самом деле я просто смирился с тем, чем этот план неминуемо обернется.
На Уэлбек-уэй мы снова повернули и пошли к двойной красной двери, над которой в каменной стене было высечено: «Служебный вход». Я размышлял о том, что папа, по-видимому, не совсем продумал свой план. Главный вход в концертный зал открыт уже сейчас, чтобы люди могли купить в кассе билеты, но служебный вход, скорее всего, еще заперт, и, даже если мы станем стучать в дверь, нас никто не услышит, потому что внутренние помещения тоже пока пустуют. Так что если папа и в самом деле хочет, чтобы я заново пережил тот вечер в Уигмор-холле во всех деталях, то он ошибся в подходе и его ждет разочарование.
Чтобы предупредить это, я собрался поделиться с ним своими мыслями, но вдруг мои шаги замедлились. Сначала замедлились, а потом и вовсе остановились, и ничто на свете не могло бы в ту минуту заставить меня сдвинуться с места, доктор Роуз.
Папа взял меня за руку и сказал: «Если ты будешь продолжать убегать от самого себя, тебя это никуда не приведет, Гидеон».
Он решил, что я боюсь, что я снедаем тревогой и не желаю подвергать себя риску, который представляет для меня теперь моя музыка. Но меня парализовал не страх. Причиной моей неподвижности стало то, что я увидел перед собой, и я поверить не мог, что до этого момента совершенно не помнил ее, хотя в прошлом играл в Уигмор-холле несчетное количество раз.
Синяя дверь, доктор Роуз. Та самая синяя дверь, которая периодически возникала в моей памяти и в моих снах. Она стоит над крыльцом из десяти ступенек, рядом со служебным входом в Уигмор-холл.
1 ноября, 22.00
Она совершенно такая же, как та дверь, что представала перед моим мысленным взором: ярко-синяя, лазурная, цвета летнего неба в горах. Серебристое кольцо в центре, два замка, небольшое полукруглое окошко сверху. Под окном фонарь, прикрепленный прямо над дверью. Вдоль ступенек идут перила, тоже окрашенные в этот яркий, чистый, незабываемый синий цвет, который я тем не менее забыл.
Я увидел, что эта дверь ведет в жилой дом: справа и слева от нее имелись окна с занавесками, и с улицы было видно, что внутри на стенах висят картины или фотографии. Меня охватил восторг, какого я не испытывал уже несколько долгих месяцев, а может, и лет, когда я понял, что за этой дверью, вполне вероятно, находится объяснение моему состоянию, причина моих бед и лекарство от них.
Я вырвал руку из папиных пальцев и взбежал по десяти ступеням к двери. Совсем как вы просили меня проделать в уме, доктор Роуз, я попытался открыть ее, хотя сразу увидел, что снаружи она открывается только с помощью ключа. Тогда я постучал по ней. Я ударил по ней кулаком. И она открылась.
Тут мои надежды на спасение рухнули. Потому что дверь открыла китаянка, такая маленькая, что сначала я принял ее за ребенка. Я подумал, что она в перчатках, но сразу понял, что ее руки испачканы мукой. Раньше я никогда не встречался с этой женщиной.
Она вежливо улыбнулась мне и произнесла: «Да?» Я ничего не отвечал, и тогда ее взгляд переместился на моего отца, который стоял у нижней ступеньки. «Чем могу помочь?» – спросила она и едва заметно изменила положение своего крошечного тела, передвинувшись за дверь, внутрь дома.
Я понятия не имел, что ей говорить. Я понятия не имел, почему дверь ее дома преследует меня. Я понятия не имел, почему я взлетел на крыльцо, преисполненный такой уверенности в себе, пустой, ничем не обоснованной уверенности в том, что моим проблемам приходит конец.
Поэтому я пробормотал: «Извините. Извините. Я ошибся. – Но тут же, противореча самому себе, спросил: – Вы живете здесь одна?»
Разумеется, я сразу понял, что подобные вопросы задавать нельзя. Какая женщина в здравом уме скажет незнакомцу, появившемуся у ее дома, что она живет одна, даже если это так и есть? Но прежде чем она успела как-то отреагировать на мой дурацкий вопрос, из-за ее спины раздался мужской голос: «Кто там, Сильвия?»
Это и стало мне ответом. Более того, через мгновение дверь распахнулась шире, и моему взору предстал сам спрашивающий – крупный лысый мужчина с кулаками размером с мою голову. Он подозрительно уставился на меня. Как и Сильвия, он был мне совершенно незнаком.
«Извините. Ошибся адресом», – сказал я ему.
«Кто вам нужен?» – спросил он.
«Не знаю», – проговорил я.
Подобно Сильвии, мужчина перевел взгляд на папу.
«Я бы так не сказал, судя по тому, как вы колотили в нашу дверь», – заметил он.
«Да. Я думал…» Что я думал? Что на меня снизошел дар ясновидения? Наверное.
Но никакого ясного видения на Уэлбек-уэй не было. Когда синяя дверь закрылась перед моим носом, я попытался объяснить папе свои действия: «Это часть ответа. Клянусь, это часть ответа».
«Ты даже не знаешь, в чем состоит вопрос», – с отвращением в голосе бросил он мне.
Глава 18
– Линн Дэвис?
Барбара Хейверс протянула свое удостоверение женщине, которая открыла дверь дома из желтого камня. Дом, стоявший в конце ряда частных домов на Терапи-роуд, представлял собой разноуровневое здание Викторианской эпохи, одно из многих отреставрированных зданий в Ист-Далвиче. Этот тихий район с четырех сторон окружали два кладбища, парк и поле для гольфа.
– Да? – произнесла женщина с вопросительной интонацией и озадаченно склонила голову набок при виде полицейского удостоверения.
Ростом она была примерно с Барбару, то есть невысокая, однако неплохо выглядела в своей простой одежде – синих джинсах, кроссовках и толстом свитере. Барбара решила, что это, вероятно, золовка Юджинии Дэвис, потому что на вид Линн была примерно того же возраста, что и погибшая женщина, хотя ее густые вьющиеся волосы, рассыпавшиеся по плечам и спине, только-только начали седеть.
– Мы можем поговорить? – спросила Барбара.
– Да. Да, конечно.
Линн Дэвис распахнула дверь и пропустила Барбару в прихожую. На полу лежал небольшой вязаный коврик. Стойка для зонтов пристроилась в углу, рядом с ротанговой вешалкой, на которой висели два одинаковых плаща – ярко-желтые с черной окантовкой. Линн провела Барбару в гостиную с эркерным окном, выходящим на улицу. У окна стоял мольберт с прикрепленным к нему листом плотной бумаги. Исчерченная яркими полосами бумага носила следы «пальцевой живописи». Другие листы, с уже законченными произведениями, висели на стенах эркера, приколотые кнопками. Работа на мольберте, хотя и подсохшая, явно не была закончена и выглядела так, будто художника в процессе рисования что-то испугало: три параллельные полоски внезапно, разом рванулись книзу, тогда как остальной рисунок состоял из веселых плавных извилин.
Линн Дэвис молча наблюдала за тем, как Барбара осматривает эркер. Она спокойно ждала продолжения.
– Насколько я понимаю, вы родственница Юджинии Дэвис по браку, – начала Барбара.
– Не совсем, – ответила Линн Дэвис. – А в чем дело, констебль? – Она озадаченно сдвинула брови. – С ней что-то случилось?
– Разве вы не сестра Ричарда Дэвиса?
– Нет, я его первая жена. Пожалуйста, скажите мне. Я начинаю беспокоиться. С Юджинией что-то не так? – Она прижала ладони друг к другу, так крепко, что пальцы побелели. – Наверное, с ней беда, иначе зачем бы вы сюда пришли?
Барбара внутренне перестроилась, узнав, что перед ней не сестра, а жена Ричарда Дэвиса. Словосочетание «первая жена Ричарда» скрывало множество перипетий. Внимательно наблюдая за Линн, Барбара пояснила, чем вызван визит Скотленд-Ярда в ее дом.
У Линн была кожа оливкового цвета, с темными кругами под глубоко посаженными карими глазами. Женщина сильно побледнела, когда услышала подробности наезда и побега с места происшествия в Западном Хэмпстеде.
– Боже мой, – произнесла она и сделала несколько шагов к старенькому дивану с двумя креслами по бокам. Она села на диван, глядя перед собой, но все же сумела вспомнить об обязанностях хозяйки и сказала Барбаре: – Прошу вас, – кивнув на кресло, рядом с которым на полу стояла аккуратная стопка детских книг. Сверху лежала вполне соответствующая времени года книжка «Как Гринч украл Рождество».
– Извините, – сказала Барбара. – Я вижу, для вас это явилось ударом.
– Я не знала, – ответила Линн. – Должно быть, в газетах писали об этом, да? Из-за Гидеона. И из-за того… из-за того, как она умерла. Но я в последнее время не читала газеты, потому что никак не могу прийти в себя, хотя думала, что уже… О господи! Бедная Юджиния! Вот как все закончилось.