ихся в конкретных местностях, не обнаружено; грязь, застрявшая в ее волосах, идентична образцам грязи, взятым с улицы, на которой было найдено тело; два волоса, обнаруженные на ее теле – седой и каштановый, – были подвергнуты анализу…
А вот это уже интереснее. Два волоса, седой и каштановый. Здесь, возможно, что-то кроется. Нахмурившись, Линли вчитался в этот раздел, продираясь через описания кутикулы, кортекса и медуллы, и наконец добрался до первоначального заключения экспертов относительно двух волосинок: в свое время они росли на млекопитающем.
Но когда он разобрал нагромождения специальных терминов вроде «макрофибриллярная инфраструктура клеток медуллы» и «электрофоретические варианты структурных протеинов» и добрался до заключения, то обнаружил, что результаты исследования двух волосинок не дают определенного ответа. Что за ерунда, черт возьми?
Линли снял телефонную трубку и набрал номер медицинской лаборатории, расположенной на другом берегу реки. После оживленных диалогов с тремя техниками и одной секретаршей его соединили со специалистом, который был способен понятными для обычного человека словами объяснить, почему анализ волос, произведенный в век, когда наука и прогресс продвинулись столь далеко, что микроскопический кусочек кожи может указать на личность убийцы, – почему этот анализ не дал конкретных, практических результатов.
– Фактически мы не можем даже сказать, принадлежат ли эти волоски убийце, – поведала ему доктор Клаудия Ноулз. – С тем же успехом они могут принадлежать и жертве.
– Да как такое возможно?
– Во-первых, мы получили их отдельно от скальпа. Во-вторых, волосы, принадлежащие одному индивидууму, могут различаться между собой по самому широкому спектру показателей. То есть мы можем взять дюжины образцов волос вашей жертвы и не найти соответствия ни с одним из двух найденных волосков.
И это при том, что они тем не менее могут принадлежать жертве. Все дело в возможных вариациях. Вы понимаете, о чем я?
– А как же анализ ДНК? Какой смысл исследовать эти волосы, если мы даже не можем использовать их…
– Я не утверждаю, что мы не можем их использовать для определения ДНК, – перебила его доктор Ноулз. – Можем и непременно используем. Но даже тогда, определив тип ДНК – что, как вы понимаете, займет не один день, – мы узнаем лишь одно: принадлежат ли волосы жертве. И это, я полагаю, будет иметь для вас определенную ценность. Однако если выяснится, что эти волосы не ее, то вам придется предположить, что до или после смерти жертвы некий человек находился достаточно близко от нее, чтобы оставить после себя след в виде двух волосков.
– А не могли два человека оставить каждый по одному волоску? Ведь один волос седой, а второй каштановый?
– Это вполне вероятно. Но даже в таком случае мы не должны исключать возможность, что перед смертью она обняла кого-то, кто совершенно невинно уронил на нее волосок. Если же мы хотим доказать, что ее не обнимал никто из близких ей людей, то результаты анализа ДНК никак нам в этом не помогут, даже если предположить, что мы их уже получили. У нас ведь нет информации о типе ДНК, с которым нужно сравнивать эти два волоса.
Господи! Ну да, вот она, проблема. Эта чертова проблема вечно возникает в подобных случаях. Линли поблагодарил доктора Ноулз и повесил трубку. Отчет медэкспертов он разочарованно захлопнул и отложил в сторону. Так. Нужны свежие идеи.
Он еще раз перечитал записи своих бесед с проходившими по делу людьми: что сказал Уайли, что сказал Стейнс, что сказали Ричард Дэвис, Робсон и младший Дэвис. Наверняка он что-то упустил. Но нет: сколько бы Линли ни перечитывал записи, ничего нового найти ему не удавалось.
Ладно, сказал он себе. Тогда придется зайти с другой стороны.
Линли вышел из участка и поехал в Западный Хэмпстед. Оказалось, что от Финчли-роуд до Кредитон-хилл было совсем недалеко. Он оставил машину в начале улице и дальше пошел пешком. Обочины были сплошь заставлены автомобилями, но при этом улица казалась необитаемой, как и все районы, жители которых с утра уходили на работу и не возвращались до вечера.
Меловые отметки на асфальте обозначали место, где лежало тело Юджинии Дэвис. Линли встал над ними и посмотрел в тот конец улицы, откуда появилась роковая машина. Дэвис сбили и затем несколько раз переехали, что могло объясняться двумя причинами: либо ее не отбросило с требуемой силой, как отбросило Уэбберли, либо ее швырнуло прямо по ходу автомобиля и переехать ее туда-сюда не составило труда. Потом ее оттащили в сторону, почти полностью спрятав под капотом «воксхолла».
Но зачем? Зачем убийца рисковал быть замеченным? Почему он сразу же не уехал, оставив ее лежать посреди дороги? Конечно, в темноте и под проливным дождем тело, убранное с проезжей части, дольше оставалось бы ненайденным, чем если бы убийца оставил его как есть. Таким образом он увеличивал вероятность, что к тому времени, когда подоспеет помощь, Юджиния Дэвис будет уже мертва. Но вылезать из машины – это такой риск. Хотя… вдруг у него была причина выйти здесь из машины?
Например, он здесь живет. Да. Это возможно.
А нет ли других причин?
Линли вышагивал по тротуару, перебирая все возможные варианты, которые приходили ему в голову на темы «убийца – жертва – мотив», «убийца, перетаскивающий сбитую жертву», «убийца, выходящий из машины». В конце концов самой правдоподобной версией ему показалась следующая: в сумочке Юджинии Дэвис находилось нечто такое, о чем убийца знал и что очень хотел заполучить.
Но сумочку нашли под другой машиной, в таком месте, где убийца, действовавший в спешке, под покровом темноты, вряд ли обнаружил бы ее. И содержимое сумочки осталось нетронутым, насколько можно было судить. Если только убийца не вытащил оттуда единственный интересующий его предмет – может, письмо? – и затем отбросил сумку в сторону, где ее позднее обнаружили полицейские.
Даже сведя количество рассматриваемых версий к минимуму, Линли видел несметное количество возможных вариантов развития событий. Ему казалось, что у него в голове засел многоголосый хор, в котором каждый голос пел не только о своем сценарии, но и о развитии этого сценария, если принять его за основу и рассматривать дальше. Пытаясь разобраться во всем этом, он дошел почти до конца улицы. Из-за живых изгородей выглядывали аккуратные, по-осеннему пестрые садики. Линли собрался повернуть обратно к машине, и вдруг его внимание привлек какой-то блеск. Он присмотрелся к земле под недавно посаженными кустиками тиса и с азартом Шерлока Холмса нагнулся к клумбе.
Его находка, однако, оказалась обычным стеклом. Скорее всего, несколько осколков были сметены с тротуара в сторону, под кусты. С помощью карандаша, вынутого из кармана, он сгреб видимые осколки в кучу, поковырялся в земле и нашел еще. И поскольку никогда еще он не работал с делом, в котором было бы так мало фактического материала, Линли достал носовой платок и сложил в него все найденное.
Снова усевшись в машину, он позвонил домой, надеясь застать там Хелен. Но дома ее не было, хотя, по его сведениям, она уже несколько часов назад покинула больницу «Чаринг-Кросс» и отправилась в дом Уэбберли, чтобы попытаться уговорить Фрэнсис выйти за порог. Не нашел он ее и на работе, у Сент-Джеймсов. Линли встревожился.
И поехал в Стамфорд-Брук.
На Кенсингтон-сквер Барбара Хейверс припарковалась там же, где и в прошлый раз: у тумбы, что защищала с севера покой и уединенность сквера, преграждая путь транспорту с близлежащей Дерри-стрит. Оттуда Барбара дошла до монастыря Непорочного зачатия, но вместо того, чтобы войти в ворота и попросить о встрече с сестрой Сесилией Махони, как уже делала это на днях, она закурила и зашагала по тротуару дальше, к внушительному кирпичному дому, где двадцать лет назад развернулись трагические события.
На своей стороне улицы это было самое высокое здание: пять этажей и полуподвал, к которому вела узкая лесенка, ныряющая по дуге вниз с выложенного плитами дворика. Два каменных столба, увенчанные белыми гипсовыми вазонами, обрамляли въездные ворота из кованого железа. Барбара открыла створку ворот, вошла и остановилась, разглядывая дом.
Невольно она стала сравнивать его со скромным жилищем Линн Дэвис на другом берегу реки. Французские окна и балконы, молочно-белые рамы, важные эркеры и остроносые карнизы, фрамуги и витражи – все это, вкупе с соседними домами, являло разительный контраст с обстановкой, в которой провела свою жизнь Вирджиния Дэвис.
Но помимо внешних различий, сразу бросающихся в глаза, было еще одно, менее заметное. Стоя перед домом, Барбара вспомнила, что здесь когда-то жил ужасный человек, как описывала его Линн Дэвис, человек, который не желал находиться в одной комнате с собственной внучкой, потому что в его глазах она была не такой, какой должна была быть. Несчастная девочка была нежеланной в этом доме, она была объектом недовольства и даже ненависти, и в конце концов ее мать навсегда увезла ее отсюда. И старый Джек Дэвис – ужасный Джек Дэвис – был удовлетворен. Более того, он был вознагражден, так уж случилось, потому что его сын вскоре женился вторично и следующий внук Джека оказался музыкальным гением.
С этим-то внуком сплошной восторг и сопли, размышляла Барбара. Ребятенок взял в руки скрипочку, провел смычком и – покрыл славой имя Дэвисов, как и было задумано дедом. Но затем родился третий ребенок, и старому Джеку Дэвису – ужасному Джеку Дэвису – снова пришлось взглянуть в лицо несовершенству.
Однако со вторым дефективным ребенком Джеку было не так просто разобраться, как с первым. Потому что если бы старый Джек Дэвис вынудил и эту мать покинуть дом из-за его бесконечных требований «Держите ее вдали от моих глаз» и «Унесите куда-нибудь это существо», то она забрала бы с собой не только младшую дочь-инвалида, но и старшего гениального сына. А это означало бы прощание с любимым Гидеоном. Прощание с возможностью купаться в лучах славы, которую сулили будущие достижения Гидеона.