– Я могу что-нибудь для вас сделать, Фрэнсис? – спросил он. – Я знаю, что вы хотите поехать к нему.
Она приложила одну из лент к щеке, а потом медленно опустила ее на туалетный столик.
– Вы знаете, – произнесла она, но не вопросительно, а утвердительно, – если бы я обладала сердцем женщины, которая умеет любить мужа, я бы уже была с ним. Сразу после звонка из больницы. Сразу после того, как мне сказали: «Это миссис Уэбберли? Мы звоним вам из больницы “Чаринг-Кросс”. Вы родственница Малькольма Уэбберли?» Я бы поехала. Я бы не стала ждать ни слова больше. Женщине, которая любит своего мужа, больше ничего и не нужно. Ни одна женщина – нормальная женщина – не стала бы расспрашивать: «Что случилось? О боже! Почему он не дома? Пожалуйста, скажите мне. Собака вернулась домой, а Малькольм – нет, значит, он ушел от меня, да? Он ушел от меня, он все-таки ушел от меня». И мне ответили: «Миссис Уэбберли, ваш муж жив. Но мы бы хотели поговорить с вами. Здесь, миссис Уэбберли. Мы высылаем за вами такси. Или вас кто-нибудь может привезти в больницу?» Как любезно с их стороны притвориться, будто они не слышали того, что я сказала. Но потом, положив трубку, они наверняка сказали: «Какая-то чокнутая. Бедный мужчина этот Уэбберли. Неудивительно, что бедняга среди ночи оказался на улице. Может, он сам шагнул под машину».
Ее пальцы сжали темно-синюю ленту, ногти продавили в ткани канавки.
Линли возразил:
– Посреди ночи, испытав шок от ужасного известия, мы не взвешиваем свои слова, Фрэнсис. Медсестры, врачи, санитары и все, кто работает в больнице, знают это.
– «Это твой муж, – сказала она мне, – он заботился о тебе все эти годы, ты должна хотя бы этим отплатить ему. И Миранде. Фрэнсис, это твой долг перед ней. Ты должна взять себя в руки, потому что если с Малькольмом что-то случится, пока тебя с ним нет… и если, господи, если он на самом деле умрет… Вставай, вставай, вставай, Фрэнсис Луиза, потому что и ты, и я, мы обе знаем, что с тобой все в порядке, боже мой! Прими тот факт, что сейчас ты не в центре внимания». Как будто она знает, что это такое. Как будто она бывала в моем мире, в этом мире, вот здесь. – Она яростно постучала себя по виску. – Нет же, она живет в своем мирке, где все идеально, где всегда и все было идеально и всегда будет, аминь. Но для меня все иначе. Все не так.
– Конечно, – сказал Линли. – Мы все смотрим на мир через призму нашего собственного опыта, это верно. Но иногда, в критические моменты, люди забывают об этом. И тогда они говорят и делают такие вещи… То есть все стараются достичь одного и того же, только не знают, что нужно для этого сделать. Фрэнсис, как я могу помочь вам?
Вернулась в комнату Хелен, неся бокал, до половину наполненный бренди. Она поставила его на туалетный столик и вопросительно посмотрела на Линли: «Что дальше?» Хотел бы он знать ответ на этот вопрос! Он практически не сомневался в том, что сестра Фрэнсис, движимая самыми благородными побуждениями, уже исчерпала репертуар возможных средств. Наверняка Лора Хильер начала с воззваний к здравому смыслу Фрэнсис, затем перешла к манипулированию, затем – к попытке сыграть на чувстве вины и закончила угрозами. А на самом деле нужно было другое: постепенное привыкание бедной женщины к внешнему миру, столько лет внушавшему ей ужас. Но никто из них не смог бы справиться с такой задачей, а главное – сейчас на это не было времени.
«Что дальше?» – думал Линли над немым вопросом жены. Чудо. Здесь потребуется чудо.
Он сказал:
– Выпейте немного, Фрэнсис, – и поднес к ее губам бокал.
После того как она послушно отпила, он отставил бокал и накрыл своей ладонью пальцы Фрэнсис.
– Что вам рассказали про Малькольма?
– Лора сказала, что со мной хотят поговорить врачи, – проговорила Фрэнсис. – Сказала, что мне нужно ехать в больницу. Что я должна быть с ним. Должна быть с Рэнди.
Впервые за все это время она оторвала взгляд от своего отражения в зеркале и перевела его на свою руку, накрытую ладонью инспектора.
– Но если Рэнди с ним, – продолжала она еле слышно, – то больше ему ничего и нужно. Когда она родилась, он сказал мне: «Нам подарена новая, храбрая жизнь». Вот почему он захотел, чтобы мы назвали ее Мирандой. Для него она была совершенством. Совершенством во всем. Идеалом, до которого мне никогда не дотянуться. Никогда. Папочка нашел свою принцессу. – Она потянулась к бокалу, отставленному Линли, но на полпути уронила руку, качнула головой. – Нет. Нет. Не так. Не принцессу. Конечно же. Папочка нашел свою королеву.
Она не сводила невидящих глаз с бокала. В них показались слезы.
Линли встретился взглядом с женой, стоящей за спиной у Фрэнсис. По выражению ее лица он понял, что она чувствует то же, что и он: желание уйти. Они стали свидетелями материнской ревности, ревности такой силы, что даже посреди смертельного кризиса она не ослабила своей хватки… Это не просто неловко, а прямо-таки непристойно, думал Линли. Он чувствовал себя так, будто его застали за подглядыванием.
Первой заговорила Хелен:
– Я думаю, все отцы ведут себя похоже по отношению к дочерям, Фрэнсис. Они относятся к ним с большим трепетом, потому что это не сыновья. Таким был мой отец, и, наверное, Малькольм чувствовал к Рэнди то же самое.
– В нашей семье так и было, – подхватил Линли. – Наш отец обращался с моей старшей сестрой совсем не так, как со мной. Или с моим младшим братом, если уж на то пошло. В его глазах мы не были столь ранимы. Нас надо было закалять. И я считаю, что все это означает лишь…
Фрэнсис вытащила свою руку из-под его ладони.
– Нет. Они были правы. Те люди из больницы, они правильно догадались, – сказала она. – Королева мертва, и он не справился с этим. Он бросился под машину. – Она впервые взглянула Линли в лицо и повторила: – Королева мертва. Никто не смог бы ее заменить. И уж конечно, не я.
И внезапно Линли понял.
– Вы все знали, – сказал он.
– Фрэнсис, вы ни в коем случае не должны думать… – начала Хелен, но Фрэнсис прервала ее, поднявшись на ноги.
Она подошла к тумбочке, вытащила верхний ящик и поставила его на кровать. Из самого дальнего угла, с самого низа она достала комочек белой ткани. Медленно, как священник, выполняющий ритуал, она развернула его, встряхнула, а потом разгладила на покрывале рукой.
Линли и Хелен подошли к ней. Втроем они стояли и смотрели на то, что оказалось носовым платком, обычным носовым платком, который отличали от всех остальных платочков лишь две детали: вышитые в углу инициалы «Ю» и «Д» и пятно цвета ржавчины примерно по центру платка. Это пятно рассказало им маленькую драму, разыгравшуюся в прошлом. Он порезал палец, ладонь, кисть руки, пока делал что-то для нее – отпиливал доску, заколачивал гвоздь, вытирал стакан, подбирал осколки кувшина, случайно упавшего на пол. Поскольку сам он вечно забывает носить с собой платок, она тут же достает свой носовой платок из сумочки, из кармана, из-за рукава свитера, из чашечки бюстгальтера и прикладывает к его ране. Этот кусочек ткани затем оказывается в кармане его брюк, пиджака, пальто, и все забывают о нем, пока его жена, собирающая белье в прачечную или химчистку или сортирующая старые вещи, чтобы отдать ненужное в секонд-хенд, не находит его. Она понимает, что это за платок, и хранит его. Сколько же лет она хранит его? Сколько невыносимо долгих, богом проклятых лет она хранит его и не спрашивает о нем у мужа, лишая его таким образом возможности сказать правду, какой бы эта правда ни оказалась, или солгать, выдумав вполне достоверное и невинное объяснение, которому она могла бы поверить или которое могла бы взять за основу, чтобы лгать себе?
Хелен спросила:
– Фрэнсис, вы позволите мне выкинуть это?
Она наклонилась, чтобы забрать платок, но не прикоснулась к нему, а опустила руку рядом с ним на покрывало с осторожностью, с какой послушник обращается с реликвией, прикасаться к которой позволено лишь посвященным.
– Нет! – воскликнула Фрэнсис и схватила носовой платок. – Он любил ее, – сказала она. – Он любил ее, я знала это. Я видела, как все было, их любовь разворачивалась передо мной, как книга перед читателем. Или как пьеса перед зрителем. И я ждала, потому что, понимаете, с самого начала я знала, что он чувствует. Он уверял меня, что ему нужно поговорить с ней. Из-за Рэнди… Из-за того, что та несчастная семья только что потеряла ребенка, чуть младше, чем наша дочь, и он видел, какая это страшная трагедия для них, видел, как они страдали, особенно мать, и «никто не проявляет желания поговорить с ней об этом, Фрэнсис. У нее никого нет. Она существует в пузыре горя – нет, в зараженном нарыве скорби, и никто не желает вскрыть его. Это негуманно, Фрэнсис, просто негуманно. Ей нужно помочь, а не то она сломается». И он решил быть тем, кто вскроет этот нарыв скорби. Он засадит того злодея в тюрьму, и, Фрэн, дорогая, он не успокоится до тех пор, пока убийца не предстанет перед правосудием. Потому что как бы мы чувствовали, если бы – сохрани нас Бог! – кто-то причинил вред нашей Рэнди? Мы бы не спали ночей, мы бы обыскивали улицы, мы бы не спали и не ели, нашей ноги бы не было в нашем доме до тех пор, пока мы не отыскали бы то чудовище, что посмело обидеть ее.
Линли медленно выдохнул, вдруг осознав, что не дышал все время, пока говорила Фрэнсис. Он ощущал себя так, как будто его вышвырнули на середину океана и ему остается только пойти ко дну. Он взглянул на жену, надеясь получить от нее хоть какую-нибудь подсказку, и увидел, что она зажала рот рукой. И понял, что она чувствует грусть. Хелен грустит о словах, так долго остававшихся невысказанными между супругами Уэбберли. Он же не мог решить для себя, что хуже: годы, проведенные под пыткой неопределенностью, или секунды быстрой смерти от кинжала знания.
Хелен проговорила:
– Фрэнсис, если бы Малькольм не любил вас…
– Долг, – произнесла Фрэнсис, аккуратно складывая носовой платок.
Она ничего не прибавила к этому слову.
– Мне кажется, что долг – это часть любви, Фрэнсис, – сказал Линли. – Нелегкая часть. Это совсем не то, что первая волна восторга, волна желания и веры в то, что звезды предопределили твою судьбу и тебе так повезло, что однажды ты глянул в небо и прочитал послание. Нет, это та часть, где мы выбираем, придерживаться ли нам взятого курса или нет.