Нката поставил машину на стоянке напротив входа в тюрьму, перед пабом с заколоченными окнами, более уместным где-нибудь в Белфасте, а не в Лондоне. Он съел апельсин, изучая стену и редкие окна «Холлоуэя» и размышляя о значении отдельных фактов в жизни человека. В частности, он пытался определить значение того факта, что немка жила с Ясмин Эдвардс и в то же время водила шашни с кем-то еще, как он, впрочем, и подозревал, когда увидел тени, сливающиеся в одну за оконными занавесками дома номер пятьдесят пять по Галвестон-роуд.
Доев апельсин, он вышел из машины и, когда светофор остановил на полминуты плотный поток транспорта, пересек Паркхерст-роуд. В приемной тюрьмы он предъявил свое удостоверение женщине-офицеру за стойкой.
– Мисс Маккей ожидает вас? – спросила сотрудница тюрьмы.
– Нет, – ответил Нката. – Я здесь в связи с полицейским расследованием. Она не удивится, узнав, по какому делу я хочу ее видеть.
Офицер сказала, что позвонит, а пока пусть констебль Нката присядет. Рабочий день уже заканчивается, и неизвестно, сможет ли мисс Маккей уделить ему время…
– О, не сомневайтесь, сможет, – заверил ее Нката.
Он не стал садиться, а прошел к окну, в котором снова увидел лишь протяженные кирпичные стены. Наблюдая за движением машин на улице перед входом в тюрьму, он обратил внимание, как охранник поднял ворота, чтобы пропустить тюремный автобус. Нката догадался, что это возвращается один из арестованных после дня, проведенного в зале суда. Должно быть, точно так же увозили и привозили Катю Вольф в те далекие дни, когда в суде слушалось ее дело. И с утра до вечера ее постоянно сопровождал офицер тюрьмы. В суде офицер находился рядом с ней на скамье подсудимых. Он провожал ее и выводил из комнаты ожидания под залом суда, приносил ей чай, водил на обед и возвращал обратно в камеру в конце дня. В самый трудный период жизни арестованного он почти все свое время проводит рядом с этим офицером.
– Констебль Нката?
Нката обернулся на голос женщины за стойкой, которая протягивала ему телефонную трубку. Он взял трубку, назвал свое имя и в ответ услышал женский голос:
– Напротив тюрьмы есть паб. На углу Хиллмартон-роуд. Здесь я не могу с вами встретиться, но если вы подождете, то через четверть часа я буду в пабе.
– Я жду вас только пять минут, – сказал он. – Мне некогда рассиживаться по питейным заведениям.
Она громко выдохнула, но согласилась:
– Тогда через пять минут.
В трубке запищали короткие гудки.
Нката снова пересек улицу и вошел в паб, который оказался пустым и холодным, как заброшенный сарай. В воздухе пахло сырой пылью. Нката заказал стакан сидра и отнес напиток за стол недалеко от входной двери.
В пять минут она не уложилась, но появилась до истечения десяти. Она распахнула дверь, впустив в паб порыв ноябрьского ветра. Ее взгляд обежал помещение и остановился на Нкате; она коротко кивнула ему и подошла широкими шагами уверенного в себе человека. Она была довольно высокой женщиной – не такой, как Ясмин Эдвардс, но все же выше Кати Вольф, вероятно, пять футов десять дюймов.
– Констебль Нката? – спросила она.
– Мисс Маккей? – был его ответ.
Она подтянула к себе стул, расстегнула и скинула с плеч пальто и уселась, поставив локти на стол и пригладив ладонями волосы. Она носила короткую стрижку, так что светлые пряди не закрывали ушей. В мочках поблескивали жемчужные серьги-гвоздики. Усаживаясь, она держала лицо опущенным книзу, но когда она подняла голову и взглянула на Нкату, в ее глазах стояла нескрываемая неприязнь.
– Что вам от меня надо? Мне не нравится, когда меня отрывают от работы.
– Я мог бы заехать к вам домой, – сказал Нката. – Но от офиса Харриет Льюис до «Холлоуэя» ближе, чем до Галвестон-роуд.
Имя адвоката заставило Маккей насторожиться.
– Вы знаете, где я живу, – произнесла она.
– Да, следил за одной пташкой по имени Катя Вольф вчера вечером. Она добиралась от Кеннингтона до Уондсуорта автобусом. Что интересно, она пересаживалась с маршрута на маршрут и ни разу не спросила дорогу. Похоже, частенько бывает у вас.
Норин Маккей вздохнула. Она была среднего возраста – вероятно, лет пятидесяти, по прикидкам Нкаты, но минимальное количество косметики на ее лице служило ей добрую службу: тени и помада натуральных тонов лишь подчеркивали природные достоинства, не создавая впечатления нарисованной маски. Аккуратная тюремная униформа тоже шла ей: накрахмаленная белая блузка, начищенные эполеты на темно-синем костюме, брюки со складками, которые сделали бы честь любому военному. На ремне висела связка ключей, а также рация и небольшой футляр. В общем и целом она производила впечатление.
– Не знаю, что вас сюда привело, но мне нечего сказать вам, констебль.
– Даже если речь пойдет о Кате Вольф? – спросил он ее. – О том, что привело ее в ваш дом в компании с адвокатом? Они что, подают на вас иск?
– Я повторяю, что мне нечего вам сказать. Я не могу допустить, чтобы кто-то компрометировал меня. Мне нужно думать о своем будущем и будущем двух подростков.
– Значит, о муже вам думать не надо?
Она снова провела рукой по волосам характерным жестом.
– Я никогда не была замужем, констебль. Со мной живут дети моей сестры, с тех пор как им исполнилось одному четыре года, а другому шесть. После смерти Сьюзи их отец не пожелал заниматься ими – был слишком увлечен холостяцкой свободой, – но теперь стал все чаще наведываться, сообразив, что молодость не вечна. Честно говоря, я не хочу давать ему шанс отобрать у меня детей.
– А такой шанс существует? И что это за шанс?
Вместо ответа Норин Маккей встала из-за стола и направилась к бару. Там она сделала заказ и дождалась, когда джин зальет два кубика льда и перед ней появится бутылочка с тоником.
Нката наблюдал за ней, пытаясь заполнить белые поля в характере собеседницы посредством изучения внешности. Ему было интересно, какая грань работы в тюрьме привлекла в свое время Норин Маккей: власть, которую такая работа дает над другими людьми, ощущение превосходства, сопутствующее ей, или возможность забросить крючок в водах, где форель не имеет психологической защиты.
Со стаканом в руке она вернулась к столу.
– Вы видели, как Катя Вольф и ее адвокат вошли в мой дом. Больше вы ничего не видели и не знаете.
– Она не просто вошла в дом. Она сама открыла дверь, не постучавшись.
– Констебль, не забывайте, что она немка.
Нката склонил голову.
– Никогда не слышал, чтобы немцы не знали, что надо стучаться, когда хочешь попасть в дом к незнакомым людям. Мисс Маккей, мне всегда казалось, что с общепринятыми правилами они более-менее знакомы. Как знакомы и с правилом, гласящим, что не обязательно стучать в дверь дома, где тебя часто видят и уже хорошо знают.
Норин Маккей поднесла к губам свой напиток и отхлебнула, оставив язвительное замечание констебля без ответа.
Нкату это не обескуражило.
– Вот что мне интересно, мисс Маккей: Катя Вольф была первой тюремной пташкой, которую вы, так сказать, прибрали к рукам, или она была лишь одной среди многих?
Женщина вспыхнула.
– Вы понятия не имеете, о чем говорите.
– Я говорю о вашей позиции в тюрьме «Холлоуэй», и о том, как вы могли употребить ее или злоупотребить ею на протяжении своей службы, и о том, какие могут быть последствия, если станут известны ваши делишки там, где вы должны только запирать замки на дверях. Сколько лет вы прослужили? До пенсии немного осталось? Или намерены дослужиться до поста самого старшего начальника? Ну, что?
Она улыбнулась без тени веселья.
– Знаете, констебль, я хотела работать в полиции, но у меня дислексия, из-за чего мне не удалось сдать экзамены. Поэтому я пошла в исправительные учреждения, так как меня всегда привлекала идея послушания закону и я верю в то, что нарушители должны быть наказаны.
– Вы сами нарушитель. Вы нарушили закон. С Катей. Она отбывала свои двадцать лет…
– Она не все время находилась в «Холлоуэе». Никто не проводит здесь весь срок от начала и до конца. Я же провела в этих стенах двадцать четыре года. Так что ваши умозаключения, какими бы они ни были, явно страдают непоследовательностью.
– Она сидела здесь во время следствия и суда, она отбыла здесь часть срока. Потом ее перевели – в Дарем, кажется? – и на тот момент ей уже разрешалось принимать посетителей. Как вы думаете, кто будет мелькать в ее деле как самый частый посетитель? Может, даже единственный помимо адвокатов? А потом ее могли вновь вернуть в «Холлоуэй», досиживать срок. Так? Вряд ли для вас этот маневр составил бы особую сложность, вы запросто могли организовать такой перевод, а, мисс Маккей? В чем состоят ваши обязанности?
– Я старший надзиратель, – ответила она невыразительно. – Полагаю, вам это прекрасно известно.
– Старший надзиратель с небольшой слабостью к дамам. Вы всегда имели эту склонность?
– Вас это не касается.
Нката шлепнул ладонью по столу и наклонился к собеседнице.
– Еще как касается, – заявил он. – Ну что, вы хотите, чтобы я поднял дело Кати Вольф, нашел все тюрьмы, в которых она сидела, переписал имена всех посетителей, которых она принимала, подсчитал, сколько раз встречается среди них ваша фамилия, и с этими подсчетами отправился к вашему начальству? Это вполне в моих силах, мисс Маккей, хотя я не горю желанием заниматься этим. У меня много дел и помимо вас.
Она опустила взгляд на свой стакан, медленно поводила по холодному стеклу пальцем. Снова открылась входная дверь, впуская вместе с очередными посетителями сырую прохладу и запах выхлопных газов с улицы. Посетителями оказались двое мужчин в форме тюремных служащих. Они заметили Норин, потом перевели взгляд на Нкату и вновь обратили взгляды на коллегу, теперь с некоторым удивлением на лице. Один из них улыбнулся и что-то вполголоса заметил товарищу. Норин подняла голову и тоже увидела их.
Еле слышно пробормотав проклятие, она стала вставать из-за стола.