– Томми, нет! – Она наконец подняла голову.
– …нашего ребенка, то ничего бы этого не произошло.
– Все совсем не так, – сказала она. – Поверь мне. Все совсем не так. Ты не должен винить себя из-за того случая. Никаких обязательств у тебя передо мной нет.
– Сейчас – нет. Но тогда они были.
– Нет. И в любом случае это не имело бы никакого значения. Ты мог бы заговорить со мной об этом. Мог бы позвонить. Ты мог бы вернуться на первом же самолете и потребовать, чтобы я рассказала о том, что происходит. Но ничего бы не изменилось. То есть да, мы могли бы второпях пожениться или еще что-нибудь. Ты даже мог бы остаться со мной в Санта-Барбаре, пока я не закончу учебу. Но ребенок все равно бы не родился. Ни от тебя. Ни от Саймона. Ни от кого-либо другого, как выясняется.
– Что все это значит?
Все еще сидя на полу, Дебора отложила скотч и ножницы в сторону.
– Это и значит. Что бы я ни делала, я никогда не смогу родить. – Она быстро заморгала и отвернулась, направив невидящий взгляд на книжные полки. Через несколько секунд она снова посмотрела на Линли. – Нашего ребенка я бы точно так же не выносила. Это называется сбалансированная транслокация.
– Что-что?
– Это у меня такая… проблема. – Она слабо улыбнулась. – Или болезнь? Или состояние?
– Дебора, объясни, что это значит?
– Только то, что я не могу иметь детей. Я никогда не смогу родить. И все из-за одной крохотной хромосомы. Трудно поверить, но это так. – Она показала на себя пальцем: – Фенотип: все в норме. Генотип… Ну, в общем, если человек страдает привычными выкидышами – так это называется; ужасно, да? – то за этим обязательно кроются медицинские причины. В моем случае виновата генетика: один сегмент двадцать первой хромосомы перевернут вверх тормашками.
– Господи, – пробормотал Линли. – Деб, я…
– Саймон еще не знает, – быстро сказала она, как будто желая остановить его. – И я бы пока не хотела говорить ему. Я обещала ему, что подожду как минимум год перед тем, как делать новые анализы, и предпочла бы, чтобы он не узнал о том, что я не сдержала данное ему слово. Я собиралась подождать год, но в июне… помнишь тот случай, над которым ты тогда работал? О смерти маленькой девочки? После этого я больше не могла ждать, Томми. Не знаю почему, просто… просто меня поразила та смерть. Поразила своей бессмысленностью. Как это ужасно, когда новая, чистая жизнь сорвана и загублена в самом начале пути… И я снова пошла к врачам. Но Саймон еще не знает.
– Дебора, – тихо проговорил Линли. – Мне так жаль.
Ее глаза наполнились слезами. Она сморгнула их, злясь на себя, и затрясла головой, когда Линли потянулся к ней.
– Нет. Все хорошо. Я в порядке. Правда-правда. Я почти не думаю об этом. И мы сейчас подали документы на усыновление. Пришлось заполнить столько заявлений… столько справок пришлось собрать… Не может быть, чтобы все закончилось ничем… То есть раньше или позже… На всякий случай мы ищем и в других странах. Ради Саймона я бы хотела, чтобы все сложилось иначе. Я знаю, что с моей стороны это эгоистично, но мне хотелось, чтобы у нас был наш ребенок. Думаю, что он хотел… хотел бы того же, но он слишком великодушен, чтобы прямо сказать об этом. – Она улыбнулась, несмотря на то что большая слеза все-таки выкатилась из глаза. – Так что не думай, Томми, будто я подавлена или еще что-то. Нет, все хорошо. Я поняла, что все происходит так, как должно происходить, и неважно, чего нам хочется или не хочется. Самый мудрый путь – это сводить желания к минимуму и благодарить звезды, судьбу или богов за то, что мы имеем.
– Но это не снимает с меня вины за то, что произошло, – вздохнул Линли. – За то, что произошло тогда, в Санта-Барбаре. За то, что я уехал, не сказав ни слова. Это не снимает с меня вины, Деб.
– Нет, конечно, – согласилась она. – Но, Томми, поверь мне, я давно тебя простила.
Хелен ждала его возвращения домой, догадался он. Она уже лежала в постели, с книгой, раскрытой на коленях. Но, читая, она задремала. Ее голова откинулась на подушки, подложенные под спину; волосы темным облаком рассыпались по белому полотну.
Линли осторожно пересек комнату и встал у кровати, глядя на жену. Она вся состояла из света и теней, безгранично всесильная и трогательно ранимая. Он присел на краешек кровати.
Она не испугалась, как иной раз пугаются люди, неожиданно разбуженные чьим-то присутствием в комнате. Как ни странно, ее глаза открылись и мгновенно сфокусировались на нем со сверхъестественным пониманием.
– Фрэнсис все-таки сумела к нему поехать, – сказала она, как будто продолжала разговор. – Лора Хильер звонила, рассказала мне.
– Я рад, – ответил он. – Ей нужно было это сделать. А как он?
– Без изменений. Но держится.
Линли вздохнул и кивнул.
– Ну а у нас все закончилось. Мы арестовали подозреваемого.
– Знаю. Барбара тоже мне позвонила. Она просила передать тебе, что на ее конце мира все в норме. Она бы сама позвонила тебе на мобильный, но ей хотелось справиться о том, как я себя чувствую.
– Мило с ее стороны.
– Она очень хороший человек. Кстати, она говорит, что Хильер собирается повысить Уинстона. Ты уже слышал об этом, Томми?
– Правда?
– Ага. Барбара говорит, что он специально сказал ей об этом раньше всех. Хотя сначала похвалил ее, за работу по этому делу. Вас обоих похвалил.
– Да. Это очень похоже на Хильера. Никогда не скажет «молодец» без того, чтобы тут же не выбить почву из-под ног, дабы ты не возгордился.
– Барбаре очень хотелось бы, чтобы ее восстановили в звании. Ты, само собой, это знаешь.
– А я бы хотел, чтобы это было в моей власти.
Он взял в руки книгу, которую читала жена, повернул обложкой вверх и посмотрел на название. «Урок перед смертью». Надо же, как иногда книги перекликаются с жизнью, подумал он.
Хелен сказала:
– Я нашла ее у тебя на полке с романами. Но пока прочитала только самое начало. Задремала нечаянно. Боже, ну почему я все время чувствую себя такой усталой? Если так будет продолжаться все девять месяцев, то к концу беременности я буду спать по двадцать часов в сутки. А оставшиеся четыре часа меня будет тошнить. Вообще-то от беременности ждешь чего-то более романтичного, чем сон и бесконечная рвота. Во всяком случае, мне всегда так казалось.
– Я сказал Деборе. – Линли объяснил жене, что должен был заглянуть к Сент-Джеймсам по делу, и добавил: – Но оказывается, она уже сама это знала.
– Неужели? Откуда?
– Ну, с признаками и симптомами она хорошо знакома. И, Хелен, она очень рада за нас. Ты была права, что хотела поделиться с ней нашей новостью. Она ждала, когда же мы ей расскажем.
Линли чувствовал, что Хелен вглядывается в его лицо, очевидно догадываясь по его интонации, что он говорит не все. Так оно и было. Но к Хелен это не имело никакого отношения, и еще меньше отношения эта недосказанность имела к их общему будущему. Да, Линли собирался разделить свое будущее с Хелен.
Она спросила:
– А ты, Томми? Ты рад? Да, ты говорил мне уже, что рад, но разве ты мог сказать что-нибудь другое? Ты ведь муж, джентльмен и непосредственный участник процесса, так что при всем желании не мог с воплями убежать из дома, схватившись за голову. Но последнее время мне кажется, что между нами возникла какая-то отчужденность. Этого не было раньше, до того, как стало известно про малыша, и я очень боюсь, что ты еще не готов стать отцом, хотя думал, что готов.
– Нет, – возразил он. – Все хорошо, Хелен. И я действительно рад. Рад больше, чем способен выразить словами.
– И все-таки я думаю, что нам, возможно, надо было еще подождать, приспособиться друг к другу, понять друг друга.
Линли вспомнил слова Деборы о том, что источник счастья лежит в том, что у нас уже есть.
– Чтобы приспособиться друг к другу, у нас будет еще целая жизнь, – сказал он Хелен. – Надо ловить момент, пока он не прошел.
Линли отложил роман на тумбочку. Потом нагнулся и поцеловал жену в лоб.
– Я люблю тебя, Хелен.
В ответ она притянула его к себе, приблизила рот к его губам, проговорила лукаво:
– С тем, что надо ловить момент, я согласна… – и вернула ему поцелуй.
Линли осознал, что этот поцелуй объединил их так, как ничто не объединяло с тех пор, как она впервые сказала ему о том, что ждет ребенка. И тогда в нем ожило желание, слив воедино страсть и любовь, желание, которое заставляло его чувствовать себя слабым и сильным одновременно, которое делало его господином и в то же время полностью подчиняло ее власти женщины. Он оставил россыпь поцелуев на ее шее, и она вздрогнула, когда он нежно опустил с плеч бретельки ее ночной сорочки. Он подхватил снизу ее груди и склонился к ним, а ее пальцы взялись за узел его галстука, развязали его и принялись за пуговицы рубашки.
Неожиданно в голову ему пришла одна мысль, и он на миг оторвался от груди Хелен.
– А как же ребенок? – спросил он. – Это не опасно?
Она улыбнулась и обхватила его обеими руками за шею.
– Для ребенка это даже полезно.
Глава 29
Уинстон Нката вышел из ванной и увидел, что его мать сидит у торшера, с которого она сняла абажур для лучшей освещенности. Для ее работы требовался яркий свет: она плела кружево. Вместе с подругами из местной церкви она записалась на курсы фриволите и твердо решила стать мастерицей в этом ремесле. Зачем ей это было нужно, Нката не знал. Когда он спросил ее о причинах, которые побудили ее заняться клубками, челноками и узелками, она ответила:
– Руки должны работать, сокровище мое. А потом, даже если ремесло очень старое, это не значит, что его нужно вовсе выбросить на помойку.
Нката подозревал, что на самом деле виноват в этом отец. Бенджамин Нката храпел так заливисто, что спать в одной с ним комнате было невозможно, если только не уснешь раньше его, при этом умотавшись так, чтобы тебя не разбудила и пушка. И раз Элис Нката засиделась над рукоделием допоздна, пропустив свое обычное время отхода ко сну, а именно без четверти одиннадцать, значит, ей приходится плести кружево для того, чтобы не задушить своего храпящего мужа в отчаянии от вынужденной бессонницы.