Гидеон просто отступил от двери и дал ей пройти внутрь. Затем он поднялся по лестнице, и она последовала за ним. Он шел туда, где, очевидно, находился до ее прихода, – в спальню. Отпечатки его головы на подушке и тела на одеяле выглядели довольно свежими.
Слабый свет ночника, горевшего на прикроватном столике, не разгонял полумрак, и тени на лице Гидеона придавали ему сходство с покойником. Еще со времени провала в Уигмор-холле его постоянно окружала аура беспокойства и поражения, но Либби показалось, что теперь в его облике появилось что-то еще. Что? Мучение, надрыв?
– Гидеон, что с тобой?
Он ответил просто:
– Мою мать убили.
Либби моргнула. Разинула рот. Захлопнула рот.
– Твою маму? Твою родную мать? Господи, нет. Когда? Как? Черт. Садись, Гид.
Она подвела его к кровати, и он сел, свесив руки между колен.
– Как это случилось?
Гидеон рассказал ей то немногое, что знал. Потом добавил:
– Папу просили опознать ее тело. Потом полиция приходила к нему домой. Один детектив. Папа звонил мне недавно. – Гидеон обхватил себя руками, согнулся вперед и начал качаться, как ребенок. Он произнес: – Это конец.
– Чему конец?
– Теперь у меня не осталось даже надежды.
– Не говори так, Гид.
– Теперь мне остается только умереть.
– Боже! Эй, так говорить нельзя!
– Это правда.
Он вздрогнул. Либби заметила это и оглядела комнату в поисках чего-нибудь теплого. Гидеон продолжал раскачиваться.
Либби попыталась представить, что может означать для него смерть матери. Она сказала:
– Гид, ты справишься с этим. Это пройдет, вот увидишь.
Она постаралась вложить в свой голос искренность, изобразить, будто ей так же важно, как и ему, сможет ли он играть на скрипке или нет.
Тут Либби заметила, что Гидеон не просто вздрагивает, а по-настоящему дрожит. На кровати лежал вязаный плед, она схватила его и накинула Гидеону на плечи.
– Ты хочешь поговорить об этом? – спросила она его. – О твоей маме? О… Не знаю, о чем угодно?
Она села рядом с ним и обняла его за плечи. Свободной рукой она придерживала углы пледа у его горла, пока он не догадался сделать это сам.
Гидеон сказал, глядя перед собой:
– Она ехала на встречу с жильцом Джеймсом.
– С кем?
– С Джеймсом Пичфордом. Он жил с нами, когда мою сестру… когда она умерла. Как странно: я недавно подумал о нем, хотя уже столько лет не вспоминал его. – Он поморщился, и Либби увидела, что одна его рука вдавлена в живот, как будто внутри полыхает пожар. – Ее сбили машиной на улице, где живет Джеймс Пичфорд, – продолжал он. – А потом переехали тело. И не один, а несколько раз, Либби. И поскольку она шла к Джеймсу, папа думает, что полиция захочет найти всех, кто был связан… с тем делом.
– Почему?
– Не знаю. Потому что они задавали ему такие вопросы.
– Да нет, я не спрашиваю, почему твой отец думает, будто полиция захочет всех найти. Я спрашиваю, почему полиции это нужно. Разве есть какая-то связь между тем, что было тогда, и тем, что сейчас? То есть понятно, что раз твоя мама хотела встретиться с Джеймсом Пичфордом, то какая-то связь существует. Но если ее убил кто-то, кто знал ее двадцать лет назад, зачем столько ждать?
Гидеон нагнулся еще ниже, его лицо перекосила гримаса боли. Он проговорил сквозь зубы:
– Господи. Внутри все горит.
– Давай помогу.
Либби уложила его на кровать. Он свернулся калачиком, подтянув колени к подбородку. Она сняла с него ботинки. На нем не было носков, белые как молоко стопы судорожно терлись друг о друга, как будто трение могло отвлечь его мысли от боли.
Либби прилегла рядом с ним под одеяло, прижавшись к его спине. Одну руку она просунула под его ладонь, сжимавшую живот. Она ощущала изгиб его позвоночника, каждый позвонок – как камушек. Гид так похудел, что казалось странным, как его кости не протыкают тонкую, как бумага, кожу.
Она сказала:
– Ты, наверное, совсем зациклился на этом. Попробуй пока забыть обо всем. Не навсегда. Только на время. Просто лежи и ни о чем не думай.
– Не могу, – ответил он, и она расслышала горький безрадостный смешок. – Вспомнить все – такое мне дали задание.
Он продолжал тереть ноги одну о другую и еще туже свернулся в клубок. Либби крепче прижалась к нему. Наконец он проговорил:
– Либби, ее выпустили из тюрьмы. Папа знал, но мне не рассказывал. Вот почему полицейские хотят найти всех, кто был в нашем доме двадцать лет назад. Она вышла из тюрьмы.
– Кто? Ты хочешь сказать…
– Катя Вольф.
– И они думают, что это она сбила твою мать?
– Не знаю.
– Но зачем ей это делать? Скорее твоей матери захотелось бы переехать ее.
– При нормальном положении дел – да, – сказал Гидеон. – Но ты забываешь, что в моей жизни не было ничего нормального. И поэтому нет никаких оснований предполагать, что смерть моей матери вызвана нормальными причинами.
– Должно быть, твоя мама свидетельствовала против Вольф, – предположила Либби. – И та провела эти двадцать лет за решеткой, планируя, как отомстить всем, из-за кого она туда попала. Но если так, то как ей удалось отыскать твою маму, Гид? В смысле, ведь даже ты не знал, где она живет. Как же могла эта Вольф так быстро вычислить ее? И если она все-таки разыскала ее и даже убила, то зачем было убивать на улице, где живет ваш бывший жилец Пичфорд? – Либби подумала над своим вопросом и сама же ответила на него: – Это было послание ему.
– Или кому-то еще.
Из телефонного разговора с Линли Барбара Хейверс узнала все, что сообщил инспектору Ричард Дэвис, включая полное имя монахини монастыря Непорочного зачатия. Там, указал Линли, наверняка можно узнать что-нибудь о нынешнем местонахождении сестры Сесилии Махони.
Монастырь располагался на участке земли, стоившем, вероятно, баснословных денег. Вокруг него стояли сплошь старинные здания, ведущие свою историю с конца семнадцатого века. Именно здесь строили свои сельские поместья сильные мира сего в эпоху, когда Вильгельм III и Мария обосновались в скромном сельском коттедже в Кенсингтон-гарденс. Сейчас же сильных мира сего на площади заменили работники нескольких предприятий, втиснутых между историческими фасадами, обитатели еще одного монастыря (где, черт возьми, монашки берут деньги, чтобы жить здесь?) и жильцы тех домов, которые передавались от поколения к поколению лет триста, не меньше. В отличие от некоторых других городских площадей, пострадавших от бомбежек во время войны или от жадных притязаний сменяющих друг друга правительств тори с их большим бизнесом, сумасшедшими прибылями и приватизацией всего, что попадется под руку, Кенсингтон-сквер сохранилась почти нетронутой. С четырех сторон фасады благородных зданий выходили на сквер в центре площади, где опавшая осенняя листва окружила ствол каждого дерева янтарной юбкой.
Найти место для стоянки было невозможно, поэтому Барбара поставила свой «мини» на тротуар в северо-западной части площади, рядом со стратегически размещенной тумбой, не позволявшей транспортному потоку центральных улиц проникнуть в этот тихий микрорайон. Барбара бросила свое полицейское удостоверение на приборную доску «мини», выбралась из машины и вскоре оказалась в обществе сестры Сесилии Махони, которая по-прежнему проживала в монастыре Непорочного зачатия и в данный момент работала в церкви по соседству.
При первом взгляде на сестру Сесилию Барбара решила, что та совсем не похожа на монахиню. Она представляла монашек как женщин не первой молодости в тяжелых черных облачениях, с четками на поясе и в средневековых апостольниках и покрывалах.
Сестра Сесилия в этот образ не вписывалась. Более того, когда Барбара вошла в церковь, где ей посоветовали искать Сесилию, она приняла женщину в клетчатой юбке, стоящую на невысокой стремянке с тряпкой и банкой мастики в руках, за уборщицу. Потому что именно уборкой и занималась эта женщина: чистила алтарь, в котором доминировала статуя Иисуса, указывающего на свое обнаженное, анатомически неточное и частично позолоченное сердце. Барбара сказала:
– Простите, но мне нужна сестра Сесилия Махони.
И в ответ женщина обернулась и сказала с улыбкой:
– Значит, вам нужна я.
Акцент у нее был такой, будто она только что прибыла из глухой ирландской деревни.
Барбара назвала себя, и монахиня с предосторожностями спустилась со стремянки.
– Полиция, вы говорите? Надо же, вы совсем не похожи на полицейского. А что, какие-то проблемы, констебль?
В церкви было сумрачно, но, сойдя с лестницы, сестра Сесилия оказалась в кругу розового света, созданного единственной свечой, что горела на алтаре. Этот свет очень украсил монахиню: скрыл морщины на ее лице и подсветил волосы – короткие, черные, как обсидиан, и такие курчавые, что многочисленные заколки с ними не справлялись. Фиолетовые глаза монахини, оттененные ресницами, дружелюбно взирали на Барбару.
– Не могли бы мы побеседовать где-нибудь в спокойном месте? – спросила Барбара.
Монахиня ответила:
– Как ни печально, констебль, но здесь нас вряд ли кто-нибудь побеспокоит. Вы ведь хотите уединения? Когда-то здесь было людно. Нынче же… даже студенты, что живут в нашем хостеле, заглядывают сюда только перед экзаменом, надеясь на вмешательство Бога в ход событий. Подите-ка сюда. Тут вам никто не помешает расспросить обо всем, что вас интересует. – Она улыбнулась, показав идеальные белые зубы, и продолжила, словно объясняя свою улыбку: – Или вы хотите вступить в наш монастырь, констебль Хейверс?
– Возможно, смена имиджа мне совсем не помешала бы, – признала Барбара.
Сестра Сесилия рассмеялась.
– Идите сюда, констебль. Там, у главного алтаря, потеплее. Мы поставили туда электрический камин – включаем, когда монсеньор служит утреннюю мессу. У бедняги подагра.
Забрав с собой чистящие принадлежности, сестра Сесилия повела Барбару по единственному проходу между скамьями. Над их головами висел темно-синий потолок, усеянный золочеными звездами. Барбара догадалась, что это была церковь, посвященная женщинам. Кроме статуи Иисуса и изображения святого Михаила на витражном окне, все остальные скульптуры и изображения были посвящены женщинам: святой Терезе из Лизье, святой Клер, святой Катерине, святой Маргарите. Верх резных колонн по обеим сторонам каждого окна украшали резные портреты других женщин.