Сергеев теперь знает. Кто я и зачем пришла. Я видела в его глазах — он сразу понял, что я не просто обиженная жена, а человек, которому больше нечего терять. Игорь смотрел на меня, изучая, оценивая, будто решая, можно ли доверять тому, кто уже перестал бояться. Но даже зная всё это, он согласился выслушать. А потом взял и предложил место своей помощницы, которая вот-вот должна была уйти в декрет. Естественно, временно и при условии испытательного срока.
Но что меня удивляет, так это то, как он спокойно говорил со мной. Не торопясь, без лишних эмоций, будто перед ним не сломленная женщина, а просто человек, который хочет работать. В его голосе не было ни сочувствия, ни снисходительности. Только интерес. Это даже было странно.
Я привыкла к другим реакциям. Артём, когда чувствовал, что я в уязвимом положении, делал голос мягче, смотрел с притворной теплотой, говорил, что всё решится, что не стоит так остро воспринимать мир, что он о нас позаботится…
Ага, сто раз. Как он обо мне «позаботился»? Запер в доме, сделал зависимой, не дал ни работы, ни семьи. Превратил в нечто удобное, послушное, бессловесное. И при этом он никогда не бил, не кричал и даже не угрожал. Просто вырезал из моей жизни всё, что могло сделать меня свободной. Медленно. Осторожно.
Я жила в этом доме десять лет. Потеряла друзей. Отказалась от семьи. Забросила мечты о высшем образовании на дальнюю полку, потому что он сказал, что учеба мне больше не нужна. Я думала, что это любовь. А потом этот ребенок…
Не выдерживаю. Останавливаюсь прямо посреди улицы, вцепившись пальцами в воротник пальто, чувствуя, как всё тело сковывает ледяным приступом боли. Мое представление о счастливой семье, которую я когда-нибудь могла иметь, бесповоротно разбито вдребезги…
Закрываю глаза. Вдох-выдох. Ладно, я уже сделала шаг в пропасть. Назад дороги нет.
Парк встречает меня тишиной. Людей здесь немного — поздняя осень, влажная, холодная, уже почти зимняя. Деревья стоят голыми, их чёрные ветви тянутся к серому небу, как костлявые пальцы. Листья облетают, шурша под ногами сухим жёлтым ковром. В воздухе стоит терпкий запах сырости и дыма — где-то неподалёку дворники жгут листву, чтобы не забивала канализацию.
Подхожу к ближайшей лавке, провожу пальцами по холодной деревянной спинке. Какой же я была дурой. Еще и слепой! Ведь, правда, думала, что если буду хорошей женой, то Артём никогда не уйдёт. Что если стану для него идеальной, то он всегда будет любить меня. Мне казалось, что семья — это когда ты жертвуешь собой ради другого. Но нет. Потому что в итоге оказалось, что жертвовала собой только я.
Больше нет смысла об этом думать и сожалеть. Я смотрю на мокрый асфальт, на своё отражение в луже. Мне нужен дальнейший план действий. Я должна разрушить его жизнь, заставить его лично признать свою ошибку, ползать у моих ног. Не для того, чтобы доказать что-то Артёму, вернуть его или отомстить его любовнице. А чтобы вернуть себе «себя». Чтобы он больше никогда не думал, что может меня контролировать. Чтобы ни у него, ни у кого-то другого не было власти надо мной.
Уже собираюсь отправиться в сторону своего временного пристанища, когда до меня доносится детский смех. Пронзительный, искренний, наполненный чистым, ничем не замутнённым счастьем. Он накрывает меня волной, и я невольно поднимаю голову. В дальнем углу парка, за мокрыми, покрытыми налётом ржавчины горками и качелями, на детской площадке резвятся дети. Мальчик с пышными кудрями гонится за девочкой в красной куртке, та визжит, смеётся, и этот звук так чист, так жив, что мне становится больно.
Я застываю, как вкопанная, глядя на них, и чувствую, как внутри что-то сжимается, закручивается в плотный узел, перекрывает дыхание. Мне никогда не стать матерью. Я не испытаю того, что испытывают женщины, укладывая своего ребёнка спать, гладя его тёплые щёки, зарываясь пальцами в мягкие волосы. Никогда не услышу слово «мама», обращённое ко мне.
Глупо. Я столько раз пыталась убедить себя, что это не важно, что есть много женщин, которые живут полноценной жизнью и без детей, что можно посвятить себя чему-то другому. Но это ложь. Знаю, что обманываю себя.
Время от времени я тоже мечтала. Хотела держать на руках своё крошечное создание. Искать в нём черты Артёма, видеть, каким оно будет, каким человеком станет. Хотела семейных фотографий, праздников, первых шагов, первых слов… Я действительно захотела быть матерью. Но, увы, это невозможно.
Сглатываю, чувствуя, как глаза начинают жечь слёзы, и поднимаюсь с лавки, собираясь уйти, прежде чем окончательно сломаюсь.
Но что-то удерживает меня. Вернее, ее что-то, а… На площадке, среди детей, мелькает знакомая фигура. Маленький мальчик с русыми волосами, в синем пуховике, с розовыми от холода щеками.
Я тру веки, не веря глазам.
Тимофей?
Нет. Не может быть. Мне кажется.
Но мальчик оборачивается, на мгновение его взгляд ловит мой, и в этот момент я понимаю — это действительно он.
Сердце срывается с места.
Я не должна здесь находиться. Не должна даже видеть его. Где-то рядом, наверняка, его мать, Ира. Если она заметит меня…
Опускаю голову, быстро разворачиваюсь, теперь уже точно собираясь покинуть этот парк, но буквально кожей чувствую, что мальчик всё ещё смотрит. И на мгновение мелькает шальная мысль.
Подойти. Просто посмотреть на него ближе. Услышать его голос. Рассмотреть, что в нём от Артёма, а что от той женщины, что украла у меня то, что могло быть моим.
Но я не могу. Не хочу с ней сталкиваться. Я не готова. Не сейчас.
Сжав пальцы, я ускоряю шаг, но не успеваю уйти достаточно далеко.
— Настя!
Не сразу разворачиваюсь, заставляя себя сделать глубокий вдох, прежде чем медленно повернуться. Меня обнаружили.
Ирина стоит чуть в стороне от площадки. Тимофей, занятый игрой, уже не смотрит на меня, а она — наоборот. Ее взгляд направлен прямо мне в лицо, с каким-то выражением, от которого внутри всё сжимается.
Я ожидаю чего угодно: упрёков, злости, насмешки, попытки задеть меня или поставить на место. Но этого нет. Только усталость в её глазах, что-то вроде нерешительности.
— Нам не о чем с тобой беседовать, — голос звучит ровно, даже холодно. Я не собираюсь облегчать ей этот разговор. — И если что, я не следила за вами. Просто мимо проходила.
— Я бы и не подумала… — тихо отвечает она. — Просто не ожидала, ято мы снова встретимся.
Секунда тишины.
— Но раз уж так вышло…
Она делает шаг ко мне. Я напрягаюсь, внутренне готовясь к борьбе, к тому, что сейчас между нами разразится очередной виток ненависти.
Но она не нападает.
— Мне жаль.
Я заторможено хлопаю ресницами, не понимая.
— Что?
Ирина сглатывает, на секунду опускает взгляд, будто собираясь с мыслями, а потом снова смотрит на меня.
— Мне жаль, что всё так вышло. Жаль, что ты узнала обо всём так. И… что я была частью этого.
Я смотрю на неё, и внутри меня борются две силы: первая — глухая, сжирающая ненависть, вторая — что-то похожее на разочарование, которое неприятно зудит под кожей.
— Ты была не "частью", Ирина. Ты стала причиной причиной.
Она вздрагивает, но не отступает.
— Нет. Причина — он.
Я стискиваю зубы, чувствуя, как скулы ноют от напряжения. Она, конечно, права, но…
— Ты знала, что он женат. Знала и всё равно была с ним. Ты осознанно украла у меня всё.
— Я не крала его, Настя. Он не был твоим.
Резко делаю шаг вперёд, но она не отступает.
— Ты хоть понимаешь, каково это — узнать, что у твоего любимого мужчины есть ребенок на стороне? От другой женщины! Каково смотреть на то, как ты держишь сына моего мужа на руках, который один в один его копия. Каково не иметь возможности…
Ирина опускает голову, но я уже не могу остановиться, пусть голос и сбивается.
— Ты, наверняка, уже в курсе, что я никогда не смогу родить, ведь так, да?
Эти слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю подумать, и мне становится противно от того, насколько уязвимо я сейчас выгляжу.
Но Ирина не пользуется этим, не давит на меня, не говорит ни одного гадкого слова в ответ.
Она поднимает взгляд, и в её глазах — боль. Настоящая.
— Да. Я знаю. И очень сочувствую тебе, правда. По-женски.
Я смолкаю, понимая, что вот-вот наговорю куда больше гадостей. Как она вообще заикнулась об этом?! Жалеет меня… Господи, почему я чувствую себя ещё хуже, чем когда узнала, что Артём меня предал?
Ирина тем временем продолжает:
— Я слышала, что Артем говорил о тебе после ресторана. Он сказал, что ты всё равно никуда не денешься. Как будто ты вещь. Как будто ты ничего не стоишь.
— И? — зажмуриваюсь, чувствуя, как отвращение поднимается в горле. — Поддержишь его? Или будешь строить из себя святую? Имей в виду, ни один из вариантов не прибавит тебе плюсиков в карму.
— Я думала, что он другой, но теперь понимаю, что просто закрывала глаза. Надеялась, что он изменится, хотя бы ради сына. Что обсудит все с тобой и разведется по-человечески, — в её голосе нет пафоса, только горечь.
— Но он этого не сделал, — припечатываю я.
— Мне жаль, Настя, — эти слова звучат так искренне, так просто, что я не знаю, как на них реагировать.
Мне хочется ударить её. Закричать, растерзать её, сделать что угодно, лишь бы она перестала говорить так. С таким пониманием, с таким сочувствием. Потому что я не ищу этого. Тем более — от нее.
Но я не могу сделать ничего из этого. Только лишь выдохнуть и сказать:
— И что? Это ничего не меняет. Если собралась прибиться ко мне в качестве подружки по несчастью, то, увы и ах, это дело провальное.
Она кивает без тени обиды.
— Я знаю.
Мы стоим так ещё пару секунд.
— Но это не значит, что я считаю, что Артём поступает правильно. Не доверяй ему.
— И не собиралась, — мои слова звучат тише, чем всё остальное.
Я отворачиваюсь первой. Не знаю, ненавижу ли её сейчас или завидую. Возможно, и то, и другое. В