Встреча с юристом через час, и от одной мысли об этом желудок сжимается. Игорь договорился, всё организовал, а я до сих пор не знаю, хочу ли я туда идти. Выключаю компьютер, беру сумку и выхожу, чувствуя, как каждый шаг тяжелеет, как будто я тащу за собой прошлое.
Кабинет юриста — маленький, тесный, пахнет бумагой и старым деревом. Женщина за столом — лет сорока, в строгом костюме, волосы собраны в низкий пучок — смотрит на меня поверх очков. Её зовут Мария Евгеньевна, и голос у неё сухой, деловой, как будто она читает инструкцию.
— Итак, Анастасия, Игорь Николаевич уже рассказал мне вашу ситуацию, — начинает юрист, и пальцы её быстро перебирают документы. — Развод с Артёмом Морозовым. Мы можем подать на раздел имущества, учитывая ваш брак и его доходы, — продолжает она, и я чувствую, как внутри всё напрягается.
— Мне ничего от него не нужно, — говорю я, и голос звучит резче, чем хотела. — Только развод, — сжимаю сумку на коленях, пальцы впиваются в кожу.
Она поднимает брови, но не спорит, только поджимает губы.
— Это ваше право, но я настоятельно рекомендую хотя бы формальный раздел, — советует Мария Евгеньевна, и голос её становится чуть мягче, но всё равно твёрдый. — Без этого он может затянуть процесс, оспаривать всё до последнего. Это формальность, чтобы закрыть вопрос, — продолжает она, и кладёт передо мной лист с какими-то цифрами, которые я даже не пытаюсь читать.
Я молчу, смотрю на бумагу, и внутри всё кипит. Формальность. Слово цепляется за меня, как заноза. Я не хочу ничего от Артёма, ни копейки, ни его поганой квартиры, куда он наверняка таскал своих шлюх, о которых упоминала его мать, но мысль, что он может тянуть время, выматывать меня, снова держать в своих руках — она душит.
Игорь ждёт меня в коридоре, стоит у окна, руки в карманах. Когда я выхожу, он поворачивается, и взгляд его тёплый, но я не хочу этого тепла, не сейчас.
— Как прошло? — спрашивает он, и голос его мягкий, но я слышу в нём тревогу.
— Она настаивает на разделе имущества, — произношу я, и голос дрожит, выдаёт меня. — А я не хочу. Не хочу ничего от него, — я отворачиваюсь, смотрю в окно, где машины ползут по улице.
Игорь подходит ближе, но не касается меня, и я благодарна за это.
— Это не про выгоду, Настя, — говорит он тихо. — Это про то, чтобы завершить всё. Чтобы он не мог больше держать тебя на крючке, — продолжает он, и слова его звучат просто, но бьют в точку, туда, где я прячу свои страхи.
Поджимаю губы, и чувствую, как внутри что-то трескается. Месть — это то, что я держала в руках месяцами, как оружие, чтобы Артём рухнул, чтобы почувствовал, как я падала. Но теперь я смотрю на Игоря, на его спокойное лицо, и думаю: «А стоит ли оно того?»
Я устала. Ненавидеть, ждать, когда Артём сломается. Устала таскать эту злость, что жжёт меня изнутри. Но отпустить её — значит отпустить часть себя, и я не знаю, кто я без неё.
Вечер опускается тихо, за окном темнеет, и свет фонарей пробивается сквозь шторы, ложится полосами на пол. Я дома, сижу на диване, ноги поджаты, телефон лежит в руках, тёплый от долгого сжатия. Тишина давит, и мысли — о юристе, о бумагах, о том, что я всё ещё не знаю, чего хочу, — крутятся в голове, как заевшая пластинка.
Пальцы сами находят номер Ани, и я звоню, не думая, не взвешивая, просто потому что мне нужно выговориться, выплеснуть этот ком из груди. Она отвечает почти сразу, голос её тёплый, чуть усталый, и на фоне слышен детский гомон — высокий смех, топот ног, обрывки спора о том, чья очередь мыть посуду.
— Насть, ты как? — спрашивает она, и я слышу, как она отходит от этого шума, шаги гулко звучат, потом хлопает дверь, и голоса приглушаются.
— Не знаю, — отзываюсь я, и голос дрожит, выдаёт всё, что я пытаюсь спрятать за этим коротким словом. — Встретилась с юристом сегодня. Развод… Игорь помогает, но я запуталась, Ань. Хочу, чтобы Артём страдал, чтобы рухнул, но я так устала от этого, — продолжаю я, и слова падают, тяжёлые, честные, как камни, что я таскаю в себе слишком долго.
Она молчит секунду, и я слышу, как она вздыхает, тихо, почти неслышно, будто собирается с мыслями.
— Никогда бы не подумала, что он такой мудак, — говорит она наконец, и голос её становится твёрже, с лёгкой хрипотцой, как будто она сдерживает раздражение. — Помню, как мы в универе в столовой пересеклись. Я с тобой сидела, хотела познакомиться с ним нормально, а он… Он даже не глянул на меня, только на тебя пялился, как будто я пустое место. Я ещё подумала — ну, ладно, влюблённый, бывает, внимания другим не хватает. А он, оказывается, просто эгоист до мозга костей, — продолжает она, и я слышу в её голосе смесь удивления и презрения, что цепляется за меня, как заноза. — У меня трое детей, муж, дом полная чаша, и я знаю, как это — жить с человеком, который тебя видит, который рядом, когда ты падаешь. А Артём… Он тебя никогда не видел, Насть. Отпусти этот гнев, он тебя съедает. Плюнь ты на него и живи дальше, — слова её простые, грубоватые, но бьют прямо в грудь, и я чувствую, как внутри что-то сжимается. — Тем более, когда у тебя под боком красавчик-босс, — добавляет подруга, и голос её светлеет, с лёгкой насмешкой.
— Аня! — перебиваю я, и голос мой взлетает, почти срывается, от неожиданности.
— Что? Я просто напомнила, вдруг ты забыла, — говорит она, и я слышу, как она улыбается, почти вижу эту её хитрую ухмылку. — Давай, признавай, он же красавчик, — подначивает Аня, и я закатываю глаза.
— Ты его даже не видела, — парирую я, и голос звучит суше, но уголки губ невольно дёргаются вверх.
— Но ты не отрицаешь, что он красавчик. Уже прогресс, — смеётся Аня, коротко, тепло, как будто радуется, что вытянула из меня хоть тень улыбки.
Я молчу, тереблю край диванного пледа, пальцы цепляются за нитки, и чувствую, как слёзы жгут глаза, горячие, тяжёлые, но я их не выпускаю, сжимаю зубы.
Артём никогда не видел во мне меня. Аня права, и это больно, как нож, что вскрывает старую рану, но в этой боли что-то новое — не только злость, а усталость, что тянет меня вниз, и слабый, дрожащий росток желания вырваться, вдохнуть полной грудью.
Я держалась эту месть, как за щит, как за доказательство, что я сильнее его, что он не сломал меня, но она жжёт, выжигает меня изнутри, и я не знаю, сколько ещё смогу её нести. Впервые я задумываюсь об этом всерьёз — а что, если месть не стоит меня? Что, если я могу жить без неё, без этого груза, что цепями висит на шее?
Но сердце всё ещё разбито, и я не знаю, как его собрать. Оно болит, ноет, каждый удар отдаётся памятью о его криках, о его руках, о его запахе, что всё ещё витает где-то на краю сознания. Игорь рядом, помогает, и я вижу, как он старается показать свою заинтересованность во мне, но я не могу подпустить его ближе. Не сейчас. Не когда я всё ещё чувствую себя половиной, куском, что оторвали и бросили. Доверять снова — это как шагнуть в пропасть, и я не готова, боюсь упасть ещё глубже.
— Спасибо, Ань, за поддержку, — голос мой дрожит, но я держусь, проглатываю ком в горле. — Я, правда, ценю это.
— Да брось, Насть. Для этого и нужны близкие люди, верно? — тепло отзывается подруга. — Ты только подумай, ладно? Не держись за того придурка, он того не стоит, — добавляет она, и я слышу, как на фоне снова кричит кто-то из детей, зовёт её, и она тихо смеётся.
— Подумаю, — шепчу я, и сбрасываю вызов, кладу телефон на диван.
Остаюсь одна, в тишине, с этими мыслями, что кружатся в голове, тяжёлые, спутанные. Я хочу вырваться, но не знаю как, и эта неизвестность пугает больше, чем сама злость.
32. Настя
Следующий вечер тянется медленно, вязко, как будто время застыло в этой маленькой квартире. Я сижу за столом, ноутбук открыт, экран светится голубым, отчёты для работы ждут моей проверки, но я пялюсь в цифры, не видя их. Новая должность, стабильный доход — я привыкла к этому за последние месяцы, беру работу на дом, чтобы занять голову, чтобы не думать, но сегодня мысли ускользают, тянут меня куда-то назад.
На столе чашка остывшего чая, рядом телефон, тёмный, молчаливый, и я вдруг ловлю себя на том, что хочу написать маме. Зачем? Не знаю. Может, чтобы она знала мой новый номер, может, чтобы пробить эту стену молчания, что стоит между нами почти десять лет, холодная, непроницаемая.
Артём запретил мне общаться с ними — «алкаши», «отребье», шипел он, и я подчинилась, боялась его взгляда, его резких слов, что резали глубже ножа. Тогда я ещё верила, что он прав, что он защищает меня, но теперь я вижу, как он отрезал меня от всего, что было моим.
Пальцы дрожат, холодные, неуверенные, но я набираю: «Мам, это Настя. Новый номер». Отправляю, и сердце сжимается, как будто я шагнула в пропасть, в чёрную пустоту, где нет дна. Я жду, что сейчас же начну жалеть, но вместо этого замираю, глядя на экран, дыхание застревает в горле.
Через минуту телефон звонит — незнакомый номер. Вздрагиваю, руки холодеют, пальцы цепляются за край стола, но я беру трубку, хотя всё внутри кричит бросить, убежать.
— Настенька, ты? — голос её дрожит, торопливый, высокий, и я слышу, как она всхлипывает, сдерживая слёзы, будто боится спугнуть меня.
— Да, я, — говорю в ответ, и голос звучит глухо, чуждо, как будто не мой. — Вы как? — спрашиваю я, и сама удивляюсь, что мне не всё равно, что этот вопрос вырывается из меня, несмотря на годы тишины.
— Да потихоньку… живём, дочка, — голос мамы ломается, дрожит, как тонкая нить, что вот-вот порвётся. — Отец в больнице был, запил опять, но теперь хочет лечиться. Я с ним, в новой квартире, нам её выдали после сноса старого фонда, — продолжает она, и я слышу в её словах слабую надежду, хрупкую, как первый лёд, и она цепляет меня за живое, трогает что-то глубоко внутри, что я давно похоронила.
Столько лет прошло… Я не видела их с тех пор, как уехала с Артёмом, с тех пор, как он стал стеной между мной и моим прошлым. Помню пожар — тот день, когда я вернулась в родной дом после встречи с Артёмом в кафе. Наш двухподъездный многоквартирный дом горел, дым был густой, чёрный, ел глаза, забивал горло. Я бежала через двор, кричала, звала их, но их не было — ни мамы, ни отца. Ноги подкосились, лёгкие горели, и меня увезли на скорой — отравление угарным газом, кашель, слёзы, что текли не только от дыма. В больнице я лежала, глядя в потолок, и чувствовала пустоту, едкую, ядовитую, что заполнила меня, когда думала, что их больше нет. И одиночество, что съедало меня изнутри, когда узнала, что они живы, но даже и не вспомнили обо мне.