— Ты… серьёзно? — шепчу я, и пихаю его в плечо, не сильно, но резко, от удивления и лёгкой злости, что он молчал. — И всё это время притворялся, что ничего не знаешь? — голос мой дрожит, но внутри теплеет, как будто солнце пробивается сквозь тучи.
— Ну не ходить же мне с транспарантом, — подмечает Игорь, и ловит мою руку, сжимает её, пальцы переплетаются с моими, тёплые, надёжные. — Я ждал, пока сама скажешь. И послушай… я понимаю, как тебе тяжело довериться снова, — говорит он, и голос его становится ниже, серьёзнее, глаза темнеют, в них мелькает что-то старое, больное. — У меня… было похожее. Моя невеста, перед свадьбой, ушла к какому-то богатому старику. Изменила, бросила за неделю до даты, и я знаю, как это — когда тебя предают, когда ты боишься открыться. Но я не уйду, Настя. Ты мне нравишься — такая, какая есть, и я буду стараться, чтобы ты мне верила, — продолжает он, и смотрит в глаза, твёрдо, глубоко, и я чувствую, как его слова ложатся на сердце, как мост через пропасть.
Я смотрю на него, и слёзы текут, горячие, быстрые, я не могу их остановить, не хочу. Это не страх, не боль — это облегчение, чистое, лёгкое, как ветер, что уносит тяжесть, что я тащила с той аварии, с тех дней предательства Артёма.
Я плачу, тихо, сжимаю его руку, и впервые чувствую, что меня видят — не как сломанную, не как тень, а живую, настоящую, с этой болью, что больше не режет, а просто есть, как шрам, что зажил.
— Я думала, ты не захочешь… после этого, — шепчу, и голос ломается, но я улыбаюсь сквозь слёзы, щёки мокрые, горячие. — Артём… он бросил меня с этим, завёл сына с другой, а я боялась, что ты тоже… — добавляю я, и он качает головой, притягивает меня ближе, обнимает, крепко, но нежно, и я утыкаюсь в его грудь, вдыхаю его запах — кофе, кожа, тепло, что обволакивает меня, как дом.
— Я не он, — говорит он тихо, губы касаются моих волос, голос мягкий, но твёрдый, как клятва. — И раз уж ты мне доверилась, и это тебя так гложет… давай найдём врача. Главное — чтобы ты была здорова. А дети — если захочешь, разберёмся, вариантов много, — добавляет он, и я киваю, не отрываясь от него, чувствуя, как страх растворяется в его голосе, в его руках, в этом признании, что связывает нас глубже, чем я думала.
35. Настя
Через неделю после того вечера на кухне мы сидим в кабинете врача — маленьком, светлом, с белыми стенами и запахом антисептика, что смешивается с ароматом кофе из кружки на столе. Я сжимаю старые выписки в руках, бумага шуршит, чуть влажная от пота моих пальцев, и сердце колотится, как будто хочет вырваться наружу. Игорь сидит рядом, локоть его касается моего, тёплый, спокойный, и я цепляюсь за это тепло, как за якорь. Врач — женщина с короткими седыми волосами, в белом халате, с усталыми, но добрыми глазами — листает мои документы, её пальцы двигаются быстро, уверенно, и я слежу за каждым движением, затаив дыхание. Это не просто визит — это шаг, которого я боялась годами, шаг к тому, что я похоронила под слоями боли и молчания.
Она поднимает взгляд, откладывает бумаги, и заявляет:
— Лечение возможно, — голос её тёплый, ровный, с лёгкой хрипотцой, как будто она говорит это каждый день, но для меня эти слова — как гром, что раскатывается в тишине. — Детей я не гарантирую, это сложный случай, но здоровье поправить реально. Есть современные методы, гормоны, процедуры — шансы есть, — продолжает она, и в её тоне мелькает надежда, слабая, тонкая, как первый луч солнца после долгой ночи.
Я замираю, слова врача повисают в воздухе, и я не знаю, что чувствую сначала — страх или облегчение.
Надежда. Это слово, что я не смела произнести даже про себя, начинает расти внутри, медленно, осторожно, как росток, что пробивается сквозь камни.
Я смотрю на свои руки, на выписки, где чёрным по белому написано, что я сломана, что моё тело подвело меня, и впервые за годы вижу не приговор, а возможность. Не детей — я не позволяю себе мечтать так далеко, — а шанс вернуть себе хоть часть того, что авария отняла, хоть часть себя, что я потеряла в тех больничных коридорах, в лжи Артёма, в его равнодушии.
— Это не быстрый процесс, — добавляет врач, и её голос возвращает меня в комнату. — Нужно будет сдать анализы, пройти обследование, но я видела случаи хуже вашего, и мы их вытягивали. Главное — начать, — подытоживает она, и улыбается, слабо, но искренне, и я чувствую, как слёзы подступают, горячие, тихие, но я моргаю, сдерживаю их.
Игорь сжимает мою руку под столом, пальцы его тёплые, сильные, и я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня, глаза его блестят, тёмные, глубокие, и в них нет жалости, нет разочарования — только поддержка, чистая, как вода, что смывает грязь.
— Слышала? Есть шансы, — говорит он тихо, голос мягкий, но твёрдый, и сжимает мою ладонь сильнее, как будто хочет передать мне свою уверенность. — Мы справимся, Насть. Я рядом, — добавляет он, и я киваю, слабо, но искренне, уголки губ дрожат, но я улыбаюсь.
Надежда. Она не громкая, не яркая, как в фильмах, где всё решается за минуту. Она хрупкая, дрожащая, как пламя свечи, что может погаснуть от сквозняка, но она есть, и я цепляюсь за неё, впервые позволяя себе поверить, что я не просто обломки прошлого, не просто женщина, что осталась ни с чем.
Это не обещание детей — я не готова даже думать об этом, не хочу строить замки из песка, что рухнут от первого ветра. Это надежда на здоровье, на контроль, на то, что я могу быть больше, чем моя боль, больше, чем та авария, что перечеркнула меня.
Я выдыхаю, медленно, глубоко, и чувствую, как напряжение в груди тает, не до конца, но достаточно, чтобы дышать легче. Врач что-то записывает, шуршит ручкой по бумаге, и я смотрю на Игоря, на его спокойное лицо, на руку, что держит мою, и думаю — может, это не только про врача, не только про лечение. Может, это про нас, про то, что он здесь, рядом, и не уходит, даже зная всё.
Надежда — не только в словах врача, но в этом кабинете, в этом моменте, в том, что я больше не одна. И я улыбаюсь, тихо, почти незаметно, но впервые за долгое время это не маска, а что-то настоящее, что растёт внутри, как свет в конце туннеля.
36. Ира
Утро начинается с крика Тимофея — он уронил миску с кашей, овсянка размазана по полу, и я стою, глядя на это месиво, с тряпкой в руках, а в голове только одна мысль: я больше не могу.
Несколько месяцев назад я уволилась из фирмы Артёма, собрала вещи, взяла Тимошу и уехала к маме — в её тесную двушку на окраине, где пахнет старым линолеумом и супом, что она варит каждый день. Я порвала с ним всё — звонки, сообщения, его пьяные вопли в трубку, что я «шлюха». Подала на алименты, хотя знаю, что он скорее сгинет, чем заплатит хоть копейку.
Его мать звонит мне каждый день — голос её резкий, как нож, шипит угрозы: «Ты пожалеешь, Ира, я тебя в суд затаскаю, ребёнка отберу».
Я устала, замучалась, сижу ночами над сайтами с вакансиями, отправляю резюме в никуда, а утром встаю с тяжёлой головой, будто камни в неё насыпали.
Тимофей тянет меня за рукав, глаза его большие, светлые, такие же, как у Артёма, и я вздрагиваю, отгоняю эту мысль. Он не виноват. Никогда не был.
Но я смотрю на него, на его улыбку, и чувствую укол в груди — я разрушила чужую жизнь ради этого мальчика, ради себя, ради Артёма, что обещал мне звёзды, а дал только грязь.
Я беру телефон, пальцы дрожат, и набираю номер Насти, который достала через третьи руки на всякий случай.
— Алло, Настя? Это Ира, — говорю я, и голос мой хрипит, горло сжимается, но я держусь.
— Откуда у тебя мой номер? — мгновенно напрягается она.
— Это неважно.
— Ну… хорошо, раз неважно. Зачем звонишь? — задумчиво тянет Настя, и голос её ровный, спокойный, без злобы, что я ждала, и это сбивает меня с толку.
— Я… хотела сказать… прости меня, — выпаливаю я, и слова падают, тяжёлые, неуклюжие, как камни. — За всё, что было. За Артёма, за то, что я… ну, ты понимаешь. Я не хотела, чтобы так вышло, но это не оправдание. И… не вини Тимошу, пожалуйста. Он ни при чём, — продолжаю, и голос дрожит, слёзы подступают, но я сглатываю их, жду её ответа, как приговор.
— Ира, я никогда не винила Тимофея, — говорит она тихо, и в голосе её нет яда, нет ненависти, только усталость, мягкая, почти тёплая. — Это не его вина. И… я не держу на тебя зла. Всё в прошлом, — добавляет она, и я слышу, как она выдыхает, как будто сбрасывает что-то с плеч.
Я молчу, телефон дрожит в руке, и слёзы всё-таки текут, горячие, тихие, стекают по щекам, капают на стол.
Это не прощение, не совсем — это конец, точка, что она ставит, и я чувствую облегчение, смешанное с горечью. Она закрывает глаза на все, без криков, без обвинений, и я понимаю, что не заслужила этого спокойствия, но беру его, как подарок, что мне не по карману.
— Спасибо тебе. Для меня это было важно, — шепчу я, и сбрасываю вызов, вытираю лицо рукавом, сердце колотится, но легче, чем было минуту назад.
Тимофей тянет меня за руку, смеётся, и я улыбаюсь ему, слабо, но искренне, пытаюсь собрать себя по кускам.
Через пару дней звонит Светка, бывшая коллега из фирмы Артёма. Голос её быстрый, взволнованный, и она вываливает новости, как ведро воды:
— Ир, ты слышала? Твой Морозов-то совсем спёкся. Фирма тонет — банкротство на носу, проверки приезжают чуть ли не каждый день, налоговая, пожарные, все подряд. Он пьёт без остановки, орёт на всех, клиенты бегут, как крысы с корабля, — говорит она, и я слышу в её тоне смесь жалости и злорадства.
— Это меня не касается.
— Как это не касается-то? У тебя ж это… сын от него.
Я вздыхаю. О нашей связи с Артёмом знали немногие, и я уже жалела что как-то раз поделилась этим со Светой.
Но зачем она мне это рассказывает? Крах Морозова — это не моя вина, не моя месть, это он сам, его выбор, его жизнь, что он раздавил, как стекло под ногами. Светка что-то ещё говорит, но я сбрасываю, ставлю телефон на стол, и смотрю в окно — серое небо, мокрые крыши, и внутри меня тишина, холодная, но спокойная.