с базаром не лезь. Я тут типа за разводящего, усекаешь?
Лисицын собрал листки, но потерял главное. Прошедший оратор цвета дерьма хотел помочь, но оказался бессилен. А. Я. Померанц наконец-то произнёс сильную фразу. Валентина Мохнюкова подумала о душе и поняла, что мужики сволочи. Она захотела с кем-нибудь поделиться, но вокруг сидели только сволочи и ни одной бабы.
Невзирая на жаркие события, глава крестьянского профсоюза тихонько икнул.
— Кто вас послал? — жёстко спрашивал Загибин, направляясь к трибуне.
— Вот видите, — развёл руками делегат Краснобучинского района.
А. Я. Померанц понял, что в его судьбе настаёт решительная минута.
Лисицын вспомнил о главном. Оно было до того противно, что ему расхотелось жить.
— Это шестёрки, — говорил Гутэнтак в самое ухо. — А кто у вас мазу держит, кто на солидняках? С кем по натуре добазариваться?
— Я не знаю, — честно ответил правосидящий.
— Не пацан, что ли? — презрительно сказал Гутэнтак.
Валентина Мохнюкова представила, как держит за член этого симпатичного мальчика. Лисицын нашёл кое-что позитивное и почти простил этот мир. В ответ глава крестьянского профсоюза рыгнул и застенчиво потупился. Сегодня он был не в духе.
— Не трогайте мальчика! — сказал А. Я. Померанц, вставая в проходе и загораживая путь вице-президенту.
— Вы в пособниках этого хулигана? — спросил тот.
— Вот загнули лохотрон, козлы беспонтовые, — довольно смеялся Гутэнтак в ухо не-пацану.
— Начинается. Как я и говорил, — уныло вздохнул делегат Краснобучинского района, обладавший удивительным даром: наступление любых неприятностей он предугадывал за год (его всерьёз подозревали в экстрасенсорных способностях).
Валентина Мохнюкова призывно помахала своей розоватой книжечкой. Этим жестом она просила соблюдать тишину.
Лисицын подвёл итог и снова расхотел жить. Но он знал, что это чувство быстро проходит. Поэтому чересчур не расстраивался, не плакал и не скулил. Оратор цвета дерьма попросил у него телефон, Лисицын протянул корявые циферки.
— Спасибо, — сказал тот. — Я позвоню вам насчёт нашей акции.
— Обязательно позвоните, — сказал Лисицын. — Я уже думаю об освещении похода в СМИ.
— Замечательно, — сказал дерьмоцветный, не заметив, как Лисицын снова потерял нить.
Вильгельм Пенович мысленно пожелал им поскорее сдохнуть.
Валентина Мохнюкова без одобрения смотрела на поступок А. Я. Померанца. Мужчина был настолько некрасив, что не возбуждал даже антипатии. Дерьмоцветный вернулся к своему креслу, сверкнув залысиной.
— Понтуется, васёк, — комментировал Гутэнтак в соседское ухо. — Или за базаром не проследил. Но он не в авторитете. Вот посмотри, барыга его опустит. Но я-то, я грузану чертей, всех раком поставлю.
Невозмутимый глава крестьянского профсоюза ушёл в дела. На сей раз он чесал живот, интимно просунув под пиджак руку.
— Я не пособник, — героически сказал А. Я. Померанц. — Но я разделяю его взгляды.
— Разделяете юношеские бредни? — удивлённо спросил вице-президент Союза налогоплательщиков.
— Да, Лев Васильевич, — мужественно ответил тот.
Глава крестьянского профсоюза оглядел зал, не заметив ни одной стройной девки. Наверное, не сюда попал, догадался он. Он ещё раз посмотрел на делегата Валентину Мохнюкову. Она не баба, а выхухоль, догадался он.
Довольный словом, он резко всхрюкнул. Наверное, он дурак, догадался Лисицын. Мужчина! — умилённо подумала Валентина Мохнюкова, с горечью вспоминая косорылого мужа.
Загибин легко отодвинул А. Я. Померанца в сторону. Тот подчинился не столько правилам, сколько силе. Мог ведь и уронить, с горечью подумал он.
Загибин шёл к трибуне с неумолимостью ледокола. Миша безмолвно покачивался и моргал. «Мальчик мой», — с нежностью подумала Валентина Мохнюкова.
— Не к добру, — сказал делегат Краснобучинского района. — «Панорама» нас в среду предупреждала. А мы что?
Лисицын улыбнулся девятый раз в жизни.
Очнулась носатая дама из президиума.
— Покиньте помещение, молодой человек! — твёрдо сказала она.
— Но вам будет хуже, — едва не плача, сказал Михаил Шаунов.
Загибин стоял напротив.
— Разберёмся без сопляков, — весомо произнёс он. — Всегда жили и сейчас проживём. Понял?
Делегаты застыли в робкой надежде на мордобой. Лисицын забыл, чему улыбался. На его коленях лежал план подъёма экономики в трёх частях, с ссылками и запутанным комментарием. Документ был подписан доктором Миллером из Института Европы.
— Вот гонит, чмо, — с удовольствием нашёптывал Гутэнтак. — Но мы этой петушине покажем. Пацан сказал — пацан сделал. Я отвечаю. Держи выкидуху. Загонишь ему нож под ребро?
Сосед не выдержал, поднялся и рванул к выходу. В проходе наступил на ярко-оранжевый фантик.
Гутэнтак с сожалением посмотрел ему вслед, вполшёпота насвистывая Бетховена. Наконец-то получилось.
Валентина Мохнюкова разревелась.
— Не трогайте его, — просила она. — Мальчик не виноват.
Она многое переосмыслила, всерьёз хотела приласкать: бедный мальчик, пятое-тридевятое…
— Вот именно, — подтвердил А. Я. Померанц, продолжая совершать поступок.
— Он исправится, — зевнул глава крестьянского профсоюза, старательно извлекая из волос перхоть. — Пожалейте соплю зелёную, чего уж там.
По рядам пронёсся сбивчивый говорок. В дальнем углу поднялся усатый Фальк.
— Не устраивайте здесь политическую Голгофу! — призвал этот по-своему замечательный человек.
— А я что говорю? — встрепенулся краснобучинский Серохвост. — Я как все, я против насилия.
В зале запахло братоубийственным разговором.
— Bay! — закричал моложавый хрен с лицом бывалого комсомольца. — Окучь зюзю! Свободу слова — надыть!
— Я тебе окучу, — сказал Лисицын. — Я тебе устрою Гоморру. Ты слышал, кто я? Знаешь, с кем я водку-то пил?
— Неужели вы не понимаете юмора? — спросил моложавый. — В ваши-то годы на людей кричать?
— Цыц, — печально сказал Лисицын. — В мои годы жизнь только начинается.
Он снова забыл о чём-то необычайно важном.
На заднем ряду тихонько смеялись циничные журналисты.
— Эх, сарафан, пропади оно пропадом, — махнул рукой Гутэнтак, подбираясь к ним. — Эх, удальцы мои, давай водку пить?
Циничные щелкописцы посмотрели на него с удивлением.
— Это им веселуха, — пояснил усатенький борзопёр. — А нам всё-таки работа. Сидим тут, конспектируем общественный лабудизм.
— Но сегодня ничего, — признался ещё один, молодой-фотокамерный. — Мы думали, съезд как съезд: сядут эти пыльные, разведут занудень. А вот и нет, тут тебе и психи, и беспредел. Такое шоу сразу первополосным пойдёт. Нам бы ещё эксклюзив у ненормального и рожу его запечатлеть.
— А который тут ненормальный? — заинтересованно спросил Гутэнтак.
— А это который пацан с трибуны, — пояснил фотокамерный. — Хотя, конечно, все они чуть шизые, работа у них такая. И не только шизые. Глава крестьянского профсоюза, как мне говорили, мафиози. Местный такой, поселкового масштаба, но всё равно бандит. С деревенским попом на джипе гоняют, тёлок в баню затаскивают. А вон тот ушастенький раздолбай — кажется, педофил, — он показал на Лисицына.
— А кто они такие вообще?
— По жизни, что ли? — усмехнулся усатенький. — Да так, псевдополитическая шпана. Их профсоюзы сто лет как распущены, а они по дури всё равно собираются. Не могут, наверное, без этого, вот и косят под депутатов. Про актуал-консула дурное не говорят, вот он их дурдом и не трогает. А политических механизмов у съезда ноль, я уж не говорю про экономические.
— Стало быть, они просто так?
— Ну да, трезвонят. Тут половина за секс-шопы, а половина за Сталина. Вот и выясняют, что ломовее. В стране давно уже другая эпоха, марсианский строй. А они не могут решить, как нам быть с синагогой и приватизацией туалетов, роют правду и колупают эмиссию. Во всём ищут моральный смысл, даже в минете. Делают вид, что последняя защита народа.
— А зачем они называются профсоюзы?
— А хрен их знает, — признался фотокамерный. — Молодёжь и слова такие забыла. У них было семь идей, как свою шарагу назвать: собор, сходняк, советский союз, фронда, ложа, вече и профсоюзы. Долго думали, решили, что последнее презентабельнее.
Гутэнтак радовался, что узнавал такое новое и занимательное. Даже улыбаться стал.
— А между собой, наверное, спорят?
— Я же говорю: половина за либералов, а половина за батьку. Но это они вид делают, что полемизируют. Им бы собраться да порыдать. О народе, конечно, не о себе. В этом они всегда соглашаются, а всё остальное и неважно. У них, если вдуматься, только две серьёзные идеи — причём для всех общие — для белых, для красных, для педофилов. Во-первых, они считают, что народ наш плохо живёт. Это, так сказать, идея открытая. За неё не расстреляют, вот они её и балакают. А второй мысль, что во всём виноваты консулы. А поскольку за это вешают, они её, так сказать, подразумевают. Собираются ежемесячно и начинают подразумевать. А вслух говорят, что виноваты экономические трудности. Каждый раз принимают программу, как с ними бороться. Загибин аналитический центр учредил, подпольный, правда, при теневом курултайском горсовете. А Лисицын в Женеву съездил, купил там на толкучке у доктора Миллера пару листиков, назвал их плодом Института Европы и приволок. Сейчас они две программы совместят, примут, как положено, и разойдутся. У них по фракциям уже всё закончено, Загибину только речь толкнуть. А дальше проголосуют и разбредутся. Они уже домой собрались, когда ненормальный вылез.
— Это точно, он ненормальный, — хохотнул Гутэнтак. — А давайте всё-таки водку пить, сарафан моё в околоточный?
— Нам нельзя, — печально сказала молодая дама в пятнистом свитере. — Нам бы эксклюзивчик и мордулет этого Иисуса. Вы лучше с ними выпейте, у них жизнь халявная.
— Хорошие вы ребята, бодунец мою на трандец, — сказал Гутэнтак. — Пиванул бы я с вами в скатёрку, только не туда, видать, баламуть. Вот и судьбина моя посконная.