— Он что — даже не крикнул? — усомнился Микола.
— Попробуй крикни — все равно закопают, но уже мертвого.
Старожилы — сиротинцы, родившиеся до войны, помнили, как осенью сорок первого года у них в селе стояли пограничники. Люди их называли загрядотрядом. Пограничники вылавливали шпионов и диверсантов, а заодно и дезертиров. Шпионов и диверсантов куда-то увозили, а дезертиров по ночам расстреливали в сосновом бору на задах старого кладбища.
О том времени уже мало кто помнит… Алексей Романович Пунтус застал войну подростком. Поэтому такую подробность, как похороны живого дезертира, он слышал от самих пограничников, стоявших у них на постое. Поэтому при виде заколоченного гроба и плачущей женщины они сразу догадались: прием известный, рассчитанный на простаков. А пограничники не были простаками, отходили с войсками от самой границы, прикрывали тылы воюющего фронта…
Почему этот эпизод о гробе с живым дезертиром пришел Илье на ум именно сейчас, догадаться было не трудно. Ведь они тоже имели дело с гробом, но кого туда положат — живого или мертвого, — не имело значения. Илья получит свою тысячу долларов, а Микола своей поездкой поможет Соломии выбраться из чеченского пекла.
Мастера по фамилии Акулов жители дома не знали, но знали столяра Митрофаныча, лысого старика, начисто выбритого, внешне похожего на киношного Фантомаса. Было ему лет за семьдесят, держался бодро. Деревообрабатывающий станок был его неизменным орудием труда. Свой родной город он уже не обслуживал. Заказы к нему поступали из Москвы и почему-то из Воронежа.
— Вы Акулов Иван Митрофанович? — обратился Микола к старику в ветхом брезентовом фартуке, когда тот на голос «Митрофаныч» вышел из подвала.
В глубине подвала гудел станок на холостых оборотах. Он его почему-то не выключил, давая понять, что человека не вовремя оторвали от работы.
— Я. А что?
— Мы из Воронежа. От Варнавы.
Это был пароль. Лицо Митрофаныча преобразилось. На изможденном лице обозначилась добрая улыбка.
— Заходите, хлопцы, — пригласил Митрофаныч в подвал. — Давно в наших краях?
— Только что с дороги.
— Где остановились?
— Нигде.
— Поживете у нас.
— Изделие готово?
— Будет готово.
— Когда?
— Когда будет готово.
Старик темнил. Чувствовалось, что не он здесь хозяин.
Вошли в столярку, где гудел станок. Стена от пола до потолка заставлена гробами. В соседнем отсеке подметал цементный пол смуглый паренек, по виду кавказец.
Микола спросил, показывая на пирамиду гробов:
— Впрок?
— Мы же портные. Шьем, как видите, мундиры. Но — деревянные. — Старик чуть заметно усмехнулся. — И для вашего друга сошьем. Только вам придется немного подождать. — И чтоб отвлечь от грустной темы, предложил: — Завтра можете смотаться в северную столицу.
— В Питер?
— В Москву. При въезде в Луховицы небось читали транспарант: «У России три столицы: Москва, Рязань и Луховицы»? Не заметили? Жаль. Говорят, хохлы все замечают.
— Мы не хохлы, — обиделся Илья. — Мы — слобожане.
— Знаю. Крепкий народ. Только вы, хлопчики, на слобожан не похожи.
— Это почему же? — Слова старика Илья принял как оскорбление.
Миколе было все равно: не похожи так не похожи. Принадлежность человека к земле проявляется по его поступкам. Что же они сотворили, что стали не похожи на слобожан?
— Они занимаются своим делом, — ответил старик и обратился к пареньку кавказской наружности: — Шамиль, передай хозяину: приехали от Варнавы. Долго задерживаться не будут. Разрешение коменданта имеется, но действительно до следующей пятницы.
Паренек согласно кивнул, и уже через минуту было слышно, как заурчал мотоцикл.
— Хозяин далеко?
— В Москве.
— И долго мы будем его ждать? — спросил Илья.
— Хозяин вам не нужен. Вам нужен гроб, а гроб для знатного человека — это, брат, произведение искусства. Его изготавливают в столице.
— В которой? — спросил Илья.
— Ах, да! — усмехнулся мастер, сообразив, что сам назвал три столицы. — Только не в Рязани и тем более не в Луховицах.
Старик предложил слобожанам посетить кафе, что на Октябрьском проспекте, за самоходной гаубицей. Кафе так и называлось — «Гаубица». Но, помня наказ Зенона Мартыновича: никаких кафе и ресторанов, питаться домашними запасами, — слобожане предпочли поужинать на берегу Коломенки.
Разложили припасы. Хлеб домашней выпечки, копченого гуся, банку с малосольными огурцами, пятилитровый бидончик с игристым квасом.
Всю эту снедь приготовил им Алексей Романович, отец Ильи. Микола догадывался, что здесь не обошлось без указаний Зенона Мартыновича. Значит, доставке на Украину убитого журналиста придается особое значение: или журналист был не рядовая фигура, или родня раскошелилась, пожелала устроить похороны не на каменных склонах Большого Кавказского хребта, а в старинном украинском городе, на лучшем кладбище. В городе Левы оно одно такое — Лычаковское.
С некоторых пор здесь хоронят самых знатных. Микола недоумевал: почему какой-то знатный львовянин оказался там, где убивают? В том, что он знатный, не было сомнения, иначе Варнава Генрихович не послал бы на Слобожанщину своего верного помощника, каким был Зенон Мартынович.
В Сиротино Гуменюк приехал не с пустым кошельком. В чем они оба, и Алексей Романович Пунтус, и Микола Перевышко, не сомневались: Микола от поездки не откажется, даже если ему не оплатят дорогу. Его мысль была занята одним: он готов сделать все, только бы Соломия вернулась цела и невредима.
Что ни говори, поездка рисковая. Но что заставило рисковать Илью? Микола не мог взять в толк: когда успел Алексей Романович подружиться с Гуменюком? Еще несколько дней назад они не были даже знакомы. Что же их бросило друг другу в объятия?
Между прочим, деловые люди друг друга находят быстро. Значит, и у Алексея Романовича в горах Кавказа свой интерес, своя тайна, и в нее был посвящен Илья. Ладно, Пунтусы темнили. А Гуменюк, вроде свой человек, скрыл от Миколы, что Илья не просто его сопровождает, а попутно решает свою задачу, и эту задачу знает Зенон Мартынович.
По дороге Микола закинул было удочку, спросил:
— Как же тебя батько легко отпустил? Наверное, дал какое-то поручение? Ведь вы, Пунтусы, за здорово живешь даже затылок не почешете. А тут подвернулась шабайка, где можно и голову потерять.
Илья охотно отозвался:
— Ты, Колян, как всегда, прав. Открою тебе секрет: мой батько схохмил — ударился в религию.
— Так он же еще недавно был членом бюро райкома партии? И люди за него голосовали как за коммуниста.
— В том-то и хохма. Но и этого ему показалось мало. Чтоб быть ближе к Богу, долдонит он: нужно дорогу в рай стелить добрыми делами. Вот он и послал меня на доброе дело — вместе с тобой сопровождать гроб убиенного журналиста, тем более что не за так.
Какое-то время ехали молча. Промелькнул перекресток на Куликово поле, где была сеча князя Дмитрия с Мамаем. Тогда Москва выстояла, но какой кровью? Оба подумали: «А ведь и тогда имели дело с гробами. Хотя вряд ли… На всех убиенных гробов не напасешься. Хоронить в Москву отправляли самых знатных».
Теперь с Кавказа повезут во Львов какого-то знатного журналиста.
— Это почти как гроб Господень, — сказал Илья и как-то загадочно ухмыльнулся. Он так всегда ухмылялся, когда безбожно врал. А врал он часто, даже отцу. В детстве отец его порол, но когда он врал складно и дельно, Алексей Романович ему прощал, удивляясь: вроде и кровь чужая, а все же родственная душа. Здесь, видимо, сказалось воспитание.
Кто этот журналист, хотелось узнать даже просто ради любопытства. И Микола надеялся, что с помощью Соломии узнает. Только бы не было поздно. Подозрительно любопытных нигде не любят. Уже были случаи, о них Микола наслышался вдоволь, — если в Чечне в заложники попадали люди из обеспеченных семей, тянули время, передавали выкуп, когда заложник уже был с перерезанным горлом.
Тогда чеченцам доставались деньги, а труп за ненадобностью подбрасывали на дорогу с короткой запиской: «В следующий раз не опаздывайте». Это был намек, что выкрадывать людей будут еще долго-долго, пока не погаснет вражда между людьми. А вражда, как известно, — что костер в сосновом бору, зажечь легко…
10
Слобожане в Москву не поехали. На предложение мастера Илья ухмыльнулся: «В Москву разгонять тоску?»
Искупались в Коломенке, поужинали и завалились на кожаные сиденья. Уснуть не успели. Поднял их мастер.
— Будете оба дрыхнуть — утром не возрадуетесь, — предупредил на всякий случай. — Ночь — самое подходящее время для ворья.
— А где тут ночь? — отозвался Илья спросонья. — Только, батя, вечер.
— И вечером не зевайте. Народ у нас шустрый.
Микола поблагодарил старика за предупреждение, заверил, что изделие довезут в целости и сохранности: гроб — не сейф с деньгами. Вроде и не сказал ничего такого, но лицо мастера как подменили, в глазах мелькнуло подозрение: те ли хлопцы берутся доставить гроб?
— Изделие-то довезете, — сказал старик уверенно. — А вот колес можете и недосчитаться.
Ночью к машине подходили какие-то люди, заглядывали в кабину, но, видя, что в кабине бодрствуют, отходили, ни о чем не спрашивая. И только в третьем часу, когда уже совсем рассвело, какой-то небритый низкорослый мужичок в черной куртке-ветровке с рюкзачком за плечами, по виду бомж, через стекло деловито спросил:
— Желаете приобрести что-либо для самообороны?
— А что у тебя? — спросил Илья, опустив стекло.
— Все, что душе угодно.
— Угодно гаубицу с пьедестала, — сказал Илья и хохотнул. Он уже окончательно проснулся и готов был на юмор отвечать юмором: кто же вот так запросто приобретает товар для самообороны, да еще в самом не подходящем для торговли месте?
— Гаубица, ребята, не по моей части, — ответил мужичок без тени улыбки. — Могу предложить гранату от гранатомета. У вас же есть оружие.
— Разве?