Зенон Мартынович спросил, но не об опасностях, которые поджидали их по пути сначала от Коломны до Грозного, где запомнилась чеченская шурпа, а затем этот проклятый «груз 200», от которого выворачивало все внутренности, хотя потом было терпимо до самого Лычаковского кладбища. Оказывается, человек — не зверь и не скот, ко всему привыкает.
Когда, по утверждению Ильи Пунтуса, человеку, как звезда путеводная, светят «бабки», его уже ничто не остановит; он идет прямиком — как Иисус Христос по водам.
— «Бабки» лишают человека страха, — откровенничал Илья.
— И совести, — подсказал Микола.
— С такими убогими мыслями, Колюнчик, ты никогда не станешь не то что олигархом, даже мало-мальски крутым, чтоб тебя замечала Юля.
Это был удар под дых. Значит, Пунтусы на семейном совете обсуждали Юлино будущее: дескать, стоит ли распивать мировую с Перевышками?
Тем временем, пока приценивались, прикидывали, выгодно ли отдавать Юлю за односельчанина, удастся ли ей потом, замужней, перебраться в город, Алексей Романович по старой памяти побывал на приеме у вице-губернатора Антона Семенистого. Вскоре зашел чернявый здоровяк с начисто выбритой головой (в Сиротине шутят: это с него лепил надгробный бюст скульптор Неизвестный известному деятелю, осудившему культ личности Сталина).
— Знакомься, Алексей Романович. — Семенистый показал на чернявого здоровяка в ядовито-зеленом костюме с депутатским желто-синим флажком областного совета. — Стахановец бизнеса пан Блакитный Семен Онуфриевич, кстати, холост и с не пустым гаманцем. Подыщи ему молодую и красивую невесту. Только не вздумай ему подсунуть какую-нибудь схиднянскую Маруську.
— Зачем искать? У меня дочка на выданье.
— Красивая?
— Со знаком качества.
Семенистый, глядя на Пунтуса, подмигнул Блакитному:
— Имейте в виду, Семен Онуфриевич продолжительное время работал экспертом.
— Ну и что?
— Эксперт в доме — это предсказатель больших и малых событий.
— Тогда поближе с ним познакомимся в Сиротине.
На Пасху пан Блакитный нагрянул к Пунтусам. К этому времени Алексей Романович уже переговорил с Юлей. Наказал: «Не отталкивай, но и близко не подпускай. Словом, подразни, как через забор дразнят злую собаку.
— Он не очень старый? — поинтересовалась дочка.
— Человек с деньгами старым не бывает.
Юля с укоризной посмотрела на отца:
— Батько, у меня есть хлопец, и я его люблю.
Алексей Романович сделал удивленное лицо.
— Ты имеешь в виду Никиту Перевышку?
— Он и мамке нравится.
— Ну, дочка! Не ожидал от тебя такого фокуса. Да он же прапорщик нищей Российской армии! В этой армии служат, кому некуда деться.
— Микола — крепкий хозяин.
— Кто тебе такое сказал?
— Все говорят…
— Запомни: Перевышки никогда не были крепкими хозяевами. Они только в стаде сильные.
— Зато этот прапорщик меня любит.
— Любовь, дочка, — это скоропортящийся овощ. Сумеешь сохранить свежим — надолго хватит. А чтоб надолго хватило, надо выйти за богатого.
Юля — не Оля, отца понимала с полуслова. Из любого дела, за которое брался Андрей Романович, он извлекал выгоду и приучал детей все делать с пользой для себя.
Без малого тридцать лет он руководил колхозом. Руководил не только для своей славы, но и для славы района. Всякому приезжему корреспонденту он хвалился, какой у них замечательный первый секретарь райкома партии — настоящий хозяин. От деда и от отца он крепко застолбил себе: за глаза хвали действующего начальника — и слава эхом вернется к тебе.
На эту тему в кругу семьи он умел рассуждать — вкладывать, по его словам, в юные головы ценные мысли. «Слава, — говорил он, — как любовь, с той лишь разницей, что любовь, кроме всего прочего, это как свежий овощ, а слава — как овощ, заложенный на долгое хранение. Если слава настоящая, без гнильцы, удержится долго. Тогда из нее будут извлекать выгоду и дети твои, и внуки. Это все равно, что регулярно снимать проценты с денежного вклада».
Юля своей сметливостью радовала отца: девочка практичная. Что-то приобретенное у нее было и от Алексея Романовича — она быстро согласилась приветить с лаской и вниманием Семена Онуфриевича. Юля рассудила просто: если Блакитный с хорошими бабками, значит, он не глуп и чему-то научит. Не научил, но помог — поспособствовал при поступлении в сельскохозяйственный институт на экономический факультет.
16
Слобожане не торопились покидать старинный украинский город. У напарников были свои причины задерживаться. Микола надеялся выяснить судьбу девчат — Соломии и Ядвиги, Илья — получить заработанные деньги.
— Будем требовать двойную оплату, — настаивал Илья. — За какой-то месяц мы два раза побывали в Чечне. Это все равно, что дважды посетить клетку с голодным тигром.
— Ты имеешь в виду Дибривский лес? — Микола усмехнулся. — Дибривщина — это уже Украина. Сам же толкуешь: все лучшее — у нас: и лес, и бандиты. Хотя… какие они бандиты — пацаны низкопробные? Только по названию люди грозной профессии. До чеченцев им никогда не дотянуться. Ты их спугнул — и они, как зайцы, разбежались. За что же тогда с пана Шпехты требовать двойную оплату? Он любит деньги и расстается со своими кровными неохотно.
— Я договаривался не с ним, а с паном Гуменюком… И Гуменюк тоже хорош. Где его будем искать?
— Найдем. Львов — не Париж и даже не Москва. Я знаю, где его искать, но не сейчас. Ночью благородные люди спят. А мы с тобой — кто?..
Спустя десять минут из уазика раздавался храп. Спали оба, не опасаясь, что в салон заберутся грабители: «груз 200» уже покоился в семейном склепе, выстроенном еще при Пилсудском. У Миколы уже с вечера — как гора с плеч свалилась, когда родственники, приподняв крышку гроба, чуть было от трупного запаха не потеряли сознание, но, приглядевшись, убедились, что в гробу именно их любимый Стасик, избравший себе профессию журналиста-международника.
Микола видел убитых горем родственников, он искренне жалел их. Только с кем они будут расплачиваться за доставку «груза 200» — с доставщиками или с паном Шпехтой? Если с доставщиками, то хлопцы хорошо заработают.
Наблюдая за родственниками убитого, Микола подумал: не одно столетие гибнут поляки, отправляясь в восточные страны. Особенно не везет им в России. Шляхта всегда мечтала иметь на русском престоле своего царя, а если не царя, то хотя бы Наполеона, а если не Наполеона, то хотя бы союзника, который поможет раздвинуть границы Польши «от моря до моря», естественно, за счет России. Ненависть шляхты к русским людям венчается могилой в какой-нибудь Хатыни.
Микола храпел сном праведника. Но еще долго ворочался Илья. Не давало ему покоя уснуть предупреждение отца. При выезде из Сиротино Алексей Романович отвел Илью в сторонку, принялся нашептывать: «Когда вам загрузят мертвеца, постарайтесь переправить его на Украину. Закопайте где-нибудь на сельском кладбище. А гроб везите дальше, куда вам будет указано. В гроб камней положите — для веса. И никому не признавайтесь, что мертвеца выбросили, как падаль. Труп заройте поглубже, чтоб собаки не достали. А с Миколы на всякий случай возьми слово, кто будет спрашивать, пусть говорит: что дали, то и погрузили. В гроб не заглядывали».
Прошлый раз загадкой был сам роскошный гроб, но Илья разгадал его сразу, как только пихнул в плавки продолговатый брусочек толщиной в два пальца. Из таких брусочков коломенские умельцы сложили гроб, обтянули его пленкой шоколадного цвета — получилось шикарное изделие. Но по дороге брусок напитался влагой, стал слоиться, каждый слой — стодолларовая ассигнация, а клей на вкус — чистая глюкоза. Вот и коломенских умельцев нужда заставила делать не только ракеты «Скад»… Когда в Коломне, по совету американцев, рушили ВПК, конструкторы-ракетчики, чтобы не голодать, намеревались лететь в Северную Корею, но их туда не пустили. Однако разрешили подрабатывать у заказчиков с Кавказа. Тех всегда интересовала валюта.
Илья скоро пожалел, что «гроб под дуб» не доставили в Сиротино. Он тоже мог стать если не олигархом, то довольно крутым.
В то время, когда компаньоны, подложив под бока дерюжку, наполняли салон уазика молодым здоровым храпом, Зенон Мартынович Гуменюк входил в квартиру Шпехты.
Опять появилось на столе яблочное вино и несколько сортов словацкого сыра. Удивлять своего соратника разносолами Варнава Генрихович не мог, чтобы не возбудить зависти: вот, дескать, какой богатый адвокат! Скромность во всем, и прежде всего за обеденным столом, возвышает человека.
Варнава Генрихович не торопил гостя с отчетом. По заведенному правилу, они сначала выпили по бокалу бодрящего кислого, закусили соленым братиславским, поговорили о том о сем и, конечно же, о захоронении поляка-журналиста.
— И стоило ему безрассудно соваться в Ичкерию? — высказал свое недоумение Зенон Мартынович. — Послал бы кого-нибудь из наших, того же Перевышку. Он не отказался бы, если б его попросила Соломия. Дивчина крепко держит его за душу. Теперь он у нее, как пойманный ястреб. За файную валюту можно было бы им и пожертвовать.
В знак несогласия Шпехта покачал бородкой.
— Зенон, ты плохо знаешь Соломию. Дивчина с характером. Меня она предупредила, чтоб Миколу я не подставлял, иначе…
— Неужели влюбилась?
— Что ты хочешь — тело молодое. А она — истовая католичка. Ей байстрючонка рожать обычай запрещает.
— Это верно, — подтвердил Зенон Мартынович. — Характер у Соломии — не отнять. Прошлым летом — на Ивана Купалу — я познакомил ее с неженатым доцентом, кандидатом наук. Это тот самый, который «Капитал» Маркса читал как Библию. Когда-то в политучилище преподавал политэкономию.
— Подполковник Кормильцев?
— Кормильцев был уже давно полковник, и его перевели в Москву.
— По мастерству другого такого нет.
— Есть, Варнава Генрихович, только мы не знаем… Так вот, меня разобрало любопытство: кто кого перетянет в свою веру? Дня через три Соломия появляется в тире — злая-презлая. И на меня чуть ли не с кулаками: «Вы с кем меня случить хотели? — Орет, как на базаре: — Да от него запах, как из могилы!» Я рассчитывал, что заскорузлый доцент ласково предложит руку и сердце, а он ей попурри из Маркса: «Ничто ч