— Ей! — вскричал он грозно, входя в комнату и едва держась на ногах, — Никомахович! что ж ты это, братец, спишь без просыпу!..
Никомахович вздрогнул, очнулся, уставил сонные глаза на верного раба своего.
— Вставай… говорю!.. ах… ты!! видишь, я из бани пришёл… ну!!..
— Что ты это, бездельник! — вскричал Аристотель! пошёл вон!
— Что? пошёл вон?… Э!! да ты не проспался!.. постой!
И с этим словом Немирко, сбросив одеяло с господина своего, схватил его за ворот, потащил с постели.
Испуганный Аристотель заревел как бык, которого тянут за рот под жертвенный молот.
На его крик сбежалось несколько дворовых слуг, не уступавших в трезвости Немирке.
— Что за шум? — вскричали они.
— Да вот, господа мои, — отвечал Немирко, — спит!.. знать ничего не хочет!.. помогите стащить его с постели… да!.. знать не хочет, что я пришёл из бани!.. занял мое господское место!.. а я прав своих не продаю… не продам, ни за что не продам!.. кто ж мне слуга?…
— Возьмите этого мошенника! — вопил Аристотель, задыхаясь от гнева.
— Меня?.. взять?.. видел это?..
— Э, да кто он таков?.. что за Пан? — спросили у Немирки товарищи его.
— Кто? да просто Никомахович, дядька, учитель господской… — отвечал Немирко.
— Эх, да оставь его! ведь он наш брат, пусть его погуляет. Да не мастер ли ты на эфиопской дудке играть? Ведь ты из Цыган, Никомахович?
Аристотель, как полоумный, накинул на себя одежду.
— Где Василисса? — вскричал он исступленным голосом.
— Э, не бойся! — отвечала ему толпа, — она откупилась, сидит взаперти… воля наша!
Аристотель, как полоумный, вырвался из толпы пьяных, выбегает вон из дома….
— Куда ж ты, куда Никомахович? — кричит толпа слуг. Преследуемый, он выбегает на улицу. Там новые толпы гуляющего народа; везде музыка, везде шум… пьют, пляшут… повсюду неистовые объятие любви и дружбы.
— Хэ! куда бежишь! стой, брат! — кричит первая встречная толпа. — Стой! коли наш, выплясывай!
Аристотель бросается как полоумный в сторону; но плясун в машкаре обхватил его….
— Стой! говорят тебе! наш или нет?..
— Ваш!.. — отвечает он трепещущим голосом.
— Что ж ты без личины, в холопской одежде и без шапки, как нищий?
— Хэ! у нас нет полосатого шута — в шуты его!
— Где-ж ему быть шутом, у него кислая рожа!
— Ну, будь он знаменной втулкой! Подавайте знамя!
И вот два молодца в пестрой одежде, принесли на плечах остроконечную шапку, оргии в три вышины; на вершине её, как на башне, развевалось полосатое знамя. Нахлобучив шапку на голову Аристотеля, знаменщики повели его под руки….
— Хайд! — вскричал предводитель толпы; и она двинулась, приплясывая, вслед за бубнами и сопелками, на гору к костру.
Около костра, увешанного плодами и осыпанного еловыми шишками для скорого возжжения, стояли уже украшенные венками, под белыми покровами, взнузданные быки с золочеными рогами; подле них, обнаженные до пояса, повязанные белыми фартуками, слуги храмовые с молотами[31] и секирами[32] в руках; подле костра гора или жертвенник, увешенный цветами и уставленный курильницами, и свечами в треножниках. Подле оного жрец, в белом балахоне, с венком на голове; по одну сторону его стоял малец с святой сечей[33], или огромным ножом, разлагающим жертву на части; по другую сторону, другой малец держал кованый ларец с Ливаном; еще двое держали рукомойню, блюдо и утиральник. Хор певцов, гусляры, дудари[34] и сопцы, стояли также по сторонам; за ними девы хорицы и игрицы, в красных сарафанах, под покрывалами…
Я, пользуясь правом красной шапки, стал поближе к этим белицам; мне нужно было их рассмотреть подробным образом — того требовала наука о изящном; притом же, покрывало….
О покрывало, покрывало!
Но воля Бостанжи-Баши,
Чтоб покрывало покрывало,
Все тайны сердца и души.
Мое все внимание было обращено на покрывало, и я не понимаю, как мог я заметить, что по всему скату горы, начиная от жертвенника, на лотках, на подносах[35], на щитах[36] и ширинках, лежала пища, ожидающая благословения. Это был пикник: хлебы божьи с кимином[37], пироги, колачи, пряженцы, овсяники, медовики, пампуши[38]; бутыли с вином, кадки[39] и горшки с мазулей и брагой, корзины с смоквой, с фигами, василикосами, с оливами, с гранатами…
Я не понимаю, каким образом расслышал я рокот трубы[40] писк священной дудки из ослиной ноги… звук медных кимвалов, и стук бубнов?…
Я даже не могу отдать отчета: казалось мне, или в самом деле я видел, как главный жрец принял жезл, махнул им — и раздался тихий хор, во время которого жертвы были закланы, а части их дымились кровью на жертвеннике под ножом жреца… как он осыпал их ячменем и солью, обливал багряным вином… и между тем внутренности возложены на костер, костер воспален, ливан брошен в курильницы….
Все казалось мне сном… я потерял из виду Аристотеля, я шел за юной Хорицей, я видел только ее… она начала плясать! о, Читатель!
Смотри — Дельфийская Харита:
Распущена её коса,
Две ручки голы, грудь открыта,
И ножка чудная боса!
На голове зеленый венчик,
Прозрачной тканью стан обвит…
Чу, брякнул, зазвенел бубенчик,
И дева ходит — говорит!
Я так засмотрелся на нее, что не заметил, как она обратилась предо мной в призрак и исчезла. — грустный, пробирался я сквозь шумные толпы народа; почти близь каждого дома, под навесом, стояли бочки с брагой и корзины с плодами; на луговинах плясали голубца, играли в лапту[41], в города.[42]
Но улицы, как поле сражения, были усеяны трупами упившихся. Чара зеленого вина низложила, вероятно, и Аристотеля; ибо только на другой день возвратился он с праздника, как сонный, с душой жаждущей похмелья.
Глава XI
Вы не поверите, как трудно учить женщину; женщину, это существо, у которого так много сердца и так мало головы; которое верит в Провидение до тех пор, покуда есть, о чем молиться ему; которое не верит в Провидение до тех пор, покуда гром не грянет; которое не сомневается только, в самом себе…
Пересоздать существо пришедшее в этом виде от берегов Тигра и Евфрата — выкупить из неволи, в которую оно обречено за ропот на судьбу свою посреди Рая — вот труд! вот наслаждение!
О, я не знаю выше блаженства, как преклонить колена и произнести:
Благоуханный цвет существованья,
Звено магнитное души и естества!
Венец, сияющий на лике Мирозданья,
И воплощенная улыбка божества!
О! (имярек).
Такова женщина перворожденная, и та, которая выкуплена светом разума.
Не будем говорить о сосудах, налитых водою, в которых собран букет цветов. Это существа бальные и гостиные; это цвет без корня; это простые, механические создания, андроиды, изобретенные Прометеем, воссозданные Албертом Гроотом[43], и усовершенствованные Видстоном, которые никак не могут произнесть букву Р.
Не будем говорить и о существах, налитых животною жизнью, которые перекидывают ногу чрез конский хребет и ездят верхом без седла.
Но этот фиал, исполненный сверхъестественным блаженством! если он стоит перед тобой, читатель… о!.. ты взглянул на него… взглянул и опьянел… ты уже не в состоянии протянуть руки, поднести его к устам… чувство оставит тебя— оно уже выше неба.
Образовать деву, наполнить фиал блаженством… но представьте себе грусть мою: что, если какой-нибудь профан-идольник осушит его до дна одним залпом, как schanapps, не оставив на языке ни капли, для осязания наслаждения.
Вот разница между образованием Александра и Фессалины: он для всех, она для одного… и если б еще для своего учителя!
Однако же я не завидую чужому счастию, ни чужим деньгам, ни чужой любви; я только не желаю быть пьедесталом — пьедесталом даже вселенной; но Атласом я готов быть: пусть поместится моя вселенная ко мне на рамена.
Девушек приятно учить; они по большой части милы и послушны, и всему верят, что им говорит учитель; но мальчик;… о, это вопросительный знак: —только шаг из яйца, и уже допрашивает: как, кто и для чего? Как будто понимает, что эти: как, что и для чего, есть истинное различие между человеком и тварью.
Эти слова произносит в нем сама природа; ибо он есть отражение всего видимого мира; он солнце той сферы, на которую может изливать теплоту чувств и сыпать лучи разума; он прохладная луна утешительница; он парящий орел в соображениях; он лев в великодушии и среди боя; он тигр в исступлении; он в ухищрениях змея; полип, движущийся на корнях своих; величественная пальма, произраждающая только один цвет, один плод в столетие своей жизни — один плод! — дивный плод — голову!.. яд и животворное вино; он тверд как железо, при свете блестящ как алмаз, непонятен как ночь, завиден как золото, звучен как серебро — о, он весь мир видимый.
Отдайте же это вопрошающее существо в руки существу безответному, учебной книге в образе человека, и вы увидите, что дивные звуки: что, для чего и как, увянут в душе, как отпрыск цветов, для которых нужно питание, и у которых нет питания.
Человек родится и в физическом и в нравственном отношении, или здоровым или болезненным, или уродом. И, следовательно, говоря математическим языком: в человечестве 1/3 добра, 1/3 зла излечимого, и 1/3 чистого зла.