– Хватит! – рявкнул Дарнел.
Как ни пытался не придавать значения словам альвара, кое-что задело за живое. Мысль о настоящем отношении «предназначенных» к инваргам. Какими бы ни были суровыми и грозными воинами крылатые, им, как и любому живому существу, тоже хотелось иметь надежный и спокойный тыл. Многие из них привязывались к женщинам, волею судьбы ставшими их спутницами. Готовы были порвать любого за желание причинить им вред. И осознание, что на самом деле «предназначенные» воспринимают как неизбежное зло тех, кому их, не спросив, отдали в собственность, вызывало горечь.
Да и может ли быть иначе, если даже жизненный цикл у инваргов и людей разный? Прекрасно понимаешь, что те, к кому имел глупость привязаться, постареют и умрут намного раньше, чем ты. И все равно, как ни стараешься держать дистанцию, все равно испытываешь симпатию к тем, с кем особенно сблизился.
Но осознание того, что даже столь короткое счастье отравлено подозрениями, было еще горше. Живое доказательство тому лежит сейчас в его постели. Будь воля Кэтрин, она бы предпочла бежать куда подальше от всех инваргов вместе взятых. Выйти замуж за обычного человека, с которым могла бы одновременно стареть, не чувствуя своей ущербности, растить общих детей. Для нее Дарнел всегда останется пленителем, который вырвал из привычной жизни и заставил делать то, что глубоко ненавистно. Она четко и ясно дает это понять каждым своим словом и поступком.
Может, если бы в жизни Дарнела не было иного, воспринял бы это более спокойно. Но чистая и искренняя любовь Элизабет навсегда отравила ему душу. Он теперь знал, что может быть иначе. Дарить и получать любовь. Чувствовать, насколько на самом деле дорог своей женщине. Рядом с Элизабет не нужно было сдерживать эмоции и изображать суровость и бесстрастность. И Дарнел безумно скучал по этим моментам.
Как же ему хотелось обрести с Кэтрин то же самое! Но возможно ли это вообще? Она не такая, как Элизабет. Слишком непримиримая, гордая и неуступчивая. А сам он вызывает у нее лишь опасение и неприязнь. И возможно, так будет всегда.
Дарнел даже не заметил, когда задействовал подавление – настолько погрузился в эти невеселые размышления. Альвар корчился у его ног, скатившись с тюфяка, и подвывал, как раненый зверь. Видимо, в этот раз воздействие оказалось более сильным. Опомнившись, Дарнел ослабил напор и шумно выдохнул.
– Играешь с огнем, альвар! Еще одна такая попытка вывести меня из себя, и ты заставишь меня забыть о своем обещании.
Пленник зыркнул на него с ненавистью и страхом и отполз к стене. Прислонился к ней и подтянул колени к груди. Его продолжало трясти от перенесенного недавно ужаса.
Лязгнул засов, впуская встрепанного и запыхавшегося Калеба. Айнерд, видимо, и впрямь поднял его с постели. Мелькнуло было чувство вины, но Дарнел тут же отогнал. Раз лорд уже на ногах, нечего остальным разлеживаться! Дел в замке невпроворот.
– Проверь его еще раз, – сухо приказал он целителю.
Калеб без лишних разговоров приблизился к пленнику и опустился на корточки. Соорудил в воздухе руны диагностики и долго вглядывался во что-то доступное лишь ему. Потом удовлетворенно улыбнулся.
– Все чисто. Будь в нем хоть какая-то зараза, это бы уже проявилось.
– Отлично. Тогда незачем больше терпеть в замке эту падаль, – резюмировал Дарнел. – Ему уже давно пора на тот свет. А ты отправляйся по своим делам. И не забудь сегодня навестить мою жену. Проверишь, как она.
– Слушаюсь, мой лорд, – Калеб поспешил покинуть камеру.
Он явно не желал присутствовать при дальнейших событиях. Целитель всегда был чересчур чувствителен для инварга. Может, особенный дар сказывался. Хотя Алестера такой же дар не останавливал от проявлений жестокости. Впрочем, достался он Даргону не с рождения, а это накладывает определенный отпечаток. Природные целители более тонко чувствуют биение чужой жизни. Она для них имеет особую ценность. Так что к Калебу всегда относились чуть снисходительно. Тренировали не так тщательно, как остальных.
Альвар обреченно смотрел на Дарнела, больше не делая попыток язвить или провоцировать на агрессию.
– Сделай уже это! – глухо выдохнул.
Он неуклюже поднялся на все еще трясущихся ногах, опираясь о стену, и выпрямился. Желал принять смерть достойно. И это вызвало в Дарнеле невольное уважение.
– Иди с миром, воин, – пробормотал он, отдавая последнюю дань врагу, и молниеносным движением отсек ему голову мечом.
Тот даже, похоже, не успел уловить, когда он вытащил оружие. В глазах навсегда застыло мимолетное удивление. Дарнел вытер меч о его одежду и двинулся к выходу.
Пора заняться и другими делами. Еще и лордов нужно выпроводить восвояси. Настроение продолжало держаться на низкой отметке. Смерть альвара почему-то не принесла никакого морального удовлетворения. Может, слова пленника все же слишком зацепили?
Инварги ведь и правда здесь чужаки. И полноценным народом не станут, пока для произведения на свет потомства приходится использовать женщин другой расы. Стоит людям захотеть – и от гордого племени не останется ничего. Такое уже было когда-то. «Предназначенных» специально находили раньше инваргов и истребляли. С самими же крылатыми расправлялись поодиночке, когда были наиболее уязвимы.
Он сам в те годы еще не родился, но отец рассказывал все в деталях. Для инваргов нет большей ценности, чем семья. Так всегда было. Это убеждение они принесли с собой из своего мира. Здесь же оно приобрело еще большую значимость. Гнездо – это и есть, по сути, большая семья. Но есть еще более близкие родственные связи. Те, кто связан с тобой по крови. И вот их потерять гораздо больнее! Тем более с таким трудом обретенных детей – первые ростки надежды на то, что для изгнанников не все потеряно.
А ведь потомство у инваргов и так рождается нечасто. За всю жизнь получается зачать не больше трех детей. Какой-то непонятный сдерживающий механизм, возможно, связанный с длительностью жизни. У «предназначенных» происходит то же самое, когда они зачинают от инваргов.
И вот повстанцы уничтожили тех, кто являлся для каждого крылатого наибольшей драгоценностью! Их детей. Безжалостно истребили, как щенят. Перерезали горло даже младенцам, не зная пощады. И эта утрата стала для инваргов сильным ударом. Именно то чувство беспомощности и безвозвратности потери заставило их в итоге сдаться и пойти на договоренности с людьми.
Дарнел содрогался при мысли, что это может повториться. На собственной шкуре пришлось испытать, что значит – потерять своего ребенка, свою плоть и кровь. Он стиснул зубы и отогнал болезненные воспоминания.
Постепенно привычные обязанности отогнали мучительные мысли. Он почти успокоился. Ровно до того момента, как явилась экономка и начала возмущенно рассказывать о том, что сделала его жена. Когда смысл дошел до Дарнела, ему кровь бросилась в голову.
Комната Элизабет имела для него особое значение. Память о той, что стала символом всего чистого и светлого в жизни. Ему иногда казалось, что частица ее души навсегда осталась там. Может, потому и искал там утешения в самые сложные минуты жизни. И вот его святилище, его тайное убежище осквернили. И кто?! Та, что сама с презрением и негодованием отвергает любую попытку сближения. В сердце которой никогда не найдется и крупицы искреннего чувства к нему.
Дарнел почти ничего не видел вокруг, когда шел туда. Даже не слышал сбивчивых слов Берты, продолжающей что-то рассказывать. Разум мутился от накатывающего гнева. Нечеловеческим усилием воли, перед тем как войти, Лодар заставил себя хоть немного успокоиться. Не стоит забывать, что Кэтрин в замке недавно. Могла и не знать о его трепетном отношении к комнате бывшей жены.
Хотя это не служило в глазах Дарнела достаточным оправданием. Кэтрин не дура. Наверняка сопоставила два и два, когда в связке ключей, что ей передали как хозяйке замка, не нашла тех, которые открывали эту дверь. Ей пришлось задействовать Робера, а тот не мог не сказать, чья эта комната. И она все равно вошла туда! Может, даже намеренно. Чтобы сделать назло и показать, насколько мало уважает чувства мужа. Мстит за то, что вторгся в ее комнату вчера и даже имел наглость обнимать во сне. Без драгоценного соизволения осмелился совершить такое, с ее точки зрения, кощунство. Наверняка!
Дарнел прерывисто выдохнул, унимая новую вспышку ярости, и все же вошел. Его ждало новое неприятное открытие. Кэтрин осмотром комнаты не ограничилась. В это самое мгновение она касалась клавиш инструмента, который принадлежал Элизабет. Каждый звук, разносящийся по комнате, бил молотом по голове и вызывал почти физическую боль. Так, словно гвозди вколачивали в самую душу. Издевательски так, походя, били по самому больному. Да как она смеет?!
Каким чудом Дарнел удержался от того, чтобы не сорваться, он и сам не знал. Может, остановил испуг в глазах обернувшейся Кэтрин. Она даже съежилась, словно и правда ожидала, что он ее ударит. Но нет. В каком бы ни был состоянии, Дарнел никогда не опускался до того, чтобы ударить женщину. Но те слова, что бросал, давались с таким трудом, будто языком камни ворочал. Дарнел надеялся, что Кэтрин не полная идиотка и по тону поймет, что в дальнейшем такого поведения лучше избегать. Не стоит играть с огнем! А его терпение небезгранично.
Ушел, прежде чем истинные эмоции вышли из-под контроля. Иначе мог наговорить лишнего. Слишком сильно был зол на жену. Но в таком состоянии общаться с кем-то точно не стоит. Так что двинулся в сторону кабинета. Создание артефактов всегда его успокаивало. И сейчас это будет нелишним.
Странно, но на этот раз привычный метод дал сбой. Дарнел сидел в мастерской за рабочим столом и тупо смотрел на третий испорченный камень. В сердцах швырнул его в сторону двери, едва не угодив в лоб Адэне. Женщина выбрала этот самый момент, чтобы заявиться сюда. Впрочем, сама была бы виновата! Могла хотя бы постучаться. Ойкнув, она отшатнулась, округлившимися глазами проследив за тем, как камень пролетел мимо.