Вспомнив о Кукусе (на пару минут Женя о нем забывал), Бородин вновь набрал его номер. Традиционно – никакого ответа.
Крикнув деду: «Пока», он покинул квартиру.
Идти Жене было, по сути, некуда. Съемки приостановили, и он был сегодня свободен. Но не дома же оставаться?
Погода испортилась. Похолодало, и небо набрякло тучами. Женя порадовался тому, что утеплился. Сунув руки в карманы, направился к парку, но остановился на полдороге. Что там делать? Листья собрать? Опять? Не та погода, да и Тане он уже вручил осенний букет. Надо ее порадовать чем-то новым. Конфетами? Фруктами? Книгой?
Да, книгой. Она – лучший подарок. Особенно та, которую преподносит автор. Но пока у Бородина нет изданий (брошюра не в счет), подойдут и хорошие новости. Если он узнает точно, что издателю понравились стихи, это будет лучшим презентом для Танечки. А в придачу хоть букеты, хоть конфеты, хоть фрукты.
Женя достал телефон и пробежался глазами по телефонной книжке. В ней было не так много номеров, поэтому он быстро нашел нужный. В «Обществе мертвых поэтов» он познакомился с одним из закадычных друзей Кукуси по кличке Диоген. Он не писал стихов, но творил что-то из мусора. Собирал на помойках всякий хлам и делал из него скульптуры. Особенно любил работать с бочками, любыми – пластиковыми, деревянными, жестяными, поэтому и получил кличку Диоген (древнегреческий мудрец с таким же именем жил в бочке посреди пустыни). Бородин с презрением относился к современному искусству, поэтому пытался держаться от ненормального скульптора подальше. Но тот проникся к Евгению и навязал ему сначала общение, затем телефон. Велел звонить в любое время, уверял, что почти не спит.
Бородин в этом сомневался и предполагал, что в девять утра все представители современной богемы дрыхнут без задних ног, но все же набрал номер Диогена. К его удивлению, тот ответил после третьего гудка.
– Здорово, поэт – невольник чести! – поприветствовал он Женю.
– Это не обо мне, а о Пушкине, – усмехнулся Женя.
– Я в курсе. В школе учился. Лермонтов «На смерть поэта».
– Рад, что ты помнишь меня. И не спишь в столь ранний час.
– Я ж тебе говорил, что почти не сплю. И совсем не пью, поэтому тебя помню. Ты, можно сказать, стал моим кумиром. Твои стихи меня за душу взяли. Я думал, сейчас так тонко уже не пишут, – признался Диоген.
– Приятно слышать, – Женя на самом деле был польщен. Диоген, как завсегдатай «Общества мертвых поэтов», слышал много разных произведений, в том числе признанных.
– Что, созрел до того, чтобы ознакомиться с моим творчеством?
– С удовольствием сделаю это, но сейчас я хотел бы узнать у тебя адрес Кукуси. Мне он срочно нужен.
– Если срочно, езжай в издательство, – заявил скульптор, – он сегодня контракт на новую книгу подписывает.
– Рад за него.
– Я тоже. Потому что ни фига не шло у него творчество в последнее время. Думал, исписался Кукуся. Ан нет, наваял три десятка потрясных лирических стихов. Они мне твои напомнили, и я буквально искупал Данилу в овациях, прослушав пару.
– Не подскажешь, где издательство находится?
– Где-то на «Динамо», но точно не скажу. Так что, когда тебя в мастерской ждать?
Женя хотел ответить туманно, но потом подумал, что Тане могут быть интересны набитые ржавыми консервными банками и мятыми картонными коробками бочки из-под селедки. Она не была так категорична, как Бородин, и считала современное искусство заслуживающим внимания.
– Быть может, сегодня вечером?
– Нормалек.
– Ничего, если я приеду не один?
– С телочкой? Ой, пардон. Дамой?
– Даже двумя.
– Вот ты шалунишка, – рассмеялся Диоген. – Приводи кого хочешь. Только позвони предварительно, чтоб я никуда не свалил.
На этом разговор и закончили. Женя, убрав телефон, побежал к метро. Пока едет до «Динамо», найдет в интернете точный адрес издательского дома, выпускающего книги Кукуси.
Данила показался из дверей здания, когда Бородин уже собрался уходить. Внутрь его не пустила охрана, пришлось сидеть на лавке, мерзнуть. И, как назло, поблизости ни одной палатки с горячими напитками.
– Данила! – выкрикнул Женя, когда увидел Кукусю.
– Ты че тут делаешь? – нахмурился тот.
– Тебя жду. Ты почему на мои звонки не отвечал?
– Занят был.
– Тебя можно поздравить с новым контрактом?
– Откуда знаешь?
– Слухами земля полнится.
– Что, братик, ответственный за мои страницы в соцсетях, уже слил информацию?
Женя оставил этот вопрос без ответа. Задал свой:
– Данила, а что насчет моих стихов?
– Не понравились они издателю. Не знал, как тебе сказать. Вот и не брал трубку. А потом закрутился – и стало не до тебя.
– Отдай мне, пожалуйста, блокнот.
– Нет его.
– При тебе?
– Вообще. Потерял. Как твою брошюру. Нажрался, точно скотина, и посеял. Надо мне завязывать, а то растеряю последнее – ум, честь и совесть. – Кукуся нервно хохотнул. – Моя бабка любила говорить так.
– А предыдущий?
– Что?
– Блокнот. У тебя их было два. Где первый?
– Где-то дома лежит, я поищу. – Кукуся встал на низкий старт, желая поскорее сбежать. – Ты извини, Женек, у меня дел прорва. Давай наберемся позже?
– Нет, – Бородин преградил Кукусе путь. – Скажи мне правду.
– Какую?
– Ты присвоил мои стихи, да?
– Вот дурак, – фыркнул Данила. – Я пишу если не лучше, то не хуже тебя.
– Ты смог вымучить один сборник лирики. А потом впал в творческий кризис. Издатель требовал от тебя новых стихов, но у тебя ничего не получалось, твои друзья тому свидетели. И тут я подвернулся… Наивный дурачило, доверяющий тебе. Но ты – не я. Ты ушлый. Поэтому блокнот с уже опубликованными стихами тебя не заинтересовал. Только с новыми. И когда ты понял, что они хороши, попросил написать еще, чтобы хватило на сборник. Признайся, ты уничтожил блокноты, чтобы не осталось никаких доказательств? Ведь ты знаешь, у меня нет черновиков…
– Сам бы ты до этого не додумался, – проговорил Кукуся. – Кто подсказал?
– Дед. Но я не хотел его слушать, пока не начал анализировать.
– Твой старикан – молодец. Фишку рубит.
– Я не силен в современном сленге…
– Он понял, что я его любимый значок спер? – Женя кивнул. – А ты защищал меня, да?
– Конечно, ведь ты был моим другом.
– Да я тебя терпеть не мог! – в бешенстве крикнул Кукуся. – Потому что завидовал… Нет, было время, когда я тебя не замечал. Ты не из той породы ботанов, которые бесят и им хочется навалять. Поэтому тебя наверняка половина одноклассников сейчас и не вспоминает. Я бы тоже не обратил на тебя внимания, если бы не Восьмое марта. Ты научил меня рифмовать. И у меня получилось сочинить прекрасный стих! После этого я заболел поэзией. Об этом ты, естественно, не знаешь, я никому не говорил. Мне хотелось писать и писать, но не получалось. А ты выдавал стихи один за одним, и они были прекрасными. А я все свои уничтожил! И решил вернуться к рогатке и футболу. Но от тебя не отставал. Думал, может, муза, что посещает тебя, и меня вскользь крылом своим коснется… А еще у тебя дома было ладно. И пусть ты рос без отца, зато с замечательным дедом. И мамка твоя хорошая по-настоящему. У нее пироги такие получаются, которые можно только с любовью испечь. Моя, как свиней, нас с братом кормила, сыты – и ладно. Не убиралась, и мы жили в бардаке. А отца интересовали только собственные дружки и карты.
– Поэтому ты никогда не звал меня к себе?
– Никого. Я до сих пор не пускаю гостей, хотя живу один.
– Но в привычной грязи?
Кукуся не услышал Женю. Он отвлекся на телефон.
– Такси подъезжает, – сказал Данила. – Так что придется сократить исповедь. Когда ты меня спрашивал, что заставило меня вернуться к поэзии, я толком не мог ответить. Поскольку это произошло случайно. Я реально забыл о стихах, погрузился в физическую работу и простую, понятную, вполне сытую жизнь. Но вдруг из меня фонтаном хлынули рифмы! Видимо, твоя муза, пролетая мимо, уронила на меня какашку… Потому что сочинялись стихи грубые, матерные.
– А те, что вошли в твой лирический сборник, не твои?
– Почему же? Мои. Они лились, как чистая вода, после того, как пробьется канализация и выйдет вся муть. Я думал, это если не навсегда, то надолго. Но нет. Я быстро иссяк.
– Ты мог бы попросить у меня помощи, как когда-то, вместо того чтобы воровать мои стихи, – с трудом сдерживаясь, проговорил Женя.
– Не мог. Я твою брошюру не потерял, а выкинул со злости. Открыл, начал читать твои стихи и так остро ощутил забытую зависть. Я же с тобой встретился только затем, чтобы носом тебя в свой успех ткнуть. Мое самолюбие тешилось, пока мы сидели в «Баварии», где я выступал в роли гуру, а ты смотрел мне в рот. Но когда мы распрощались, а я открыл подаренную тобой брошюрку, из дешевой бумаги, плохо склеенную, то понял, что мне никогда не написать таких стихов, какие получаются у тебя. И не важно, что я успешный, издаваемый, а ты неизвестный стихоплет, главное – у тебя есть дар, а у меня нет. А это значит, моя зависть никуда не денется. Советую тебе этим успокоить себя. Потому что твои последние стихи будут изданы под моим именем, и ты не получишь ни денег, ни признания.
– Я докажу, что они не твои!
– Не сможешь. Ведь у тебя нет черновиков. А если бучу поднимешь в интернете, так это даже хорошо, скандалы увеличивают продажи.
– Мои стихи тебя не спасут, неужели ты этого не понимаешь?
– Они меня выручат. Я снова выпускаю два сборника и уже объявил, что они будут последними. Я уйду красиво.
– И что будешь делать потом? Вернешься на стройку?
– Моих матерных стишков хватит еще на несколько песенных альбомов. Но если их перестанут покупать, да, вернусь на стройку. Я меня, в отличие от тебя, есть нормальная профессия. – Кукуся ткнул пальцем за спину Жене. – Меня машина уже ожидает, так что я пойду. Всего тебе хорошего, Бородин. Я бы попросил у тебя прощения, да язык не поворачивается, потому что мне не совестно. Ты обречен на безвестность, но благодаря мне твои прекрасные стихи начнут читать…