— Считается, что между медициной и астрологией нет никакой связи. Но мы знаем, что определенные небесные знаки соотносятся с пагубными событиями на земле. Дело в том, чтобы понять, каково это соотношение.
Студенты снова зашумели. Особенно протестовали испанцы и итальянцы, привыкшие к латинскому языку. В провансальском наречии, на котором начал лекцию Мишель, они не понимали ни слова.
Один из них закричал: «Парацельс!», явно намекая на лекцию в Базельском университете, которую знаменитый Теофраст Бомбаст[24] начал не на латыни, а по-немецки. Событие это, случившееся почти четыре года назад, стало легендой среди всех европейских студентов. Однако подобное сравнение вовсе не было комплиментом: лютеранин Парацельс в такой католической твердыне, как Монпелье, не пользовался доброй репутацией.
Мишель проглотил набежавшую слюну. Он заговорил по-провансальски не намеренно, а от волнения и теперь не мог с собой совладать.
— Не придавайте значения тому, на каком языке я говорю. Старайтесь понять смысл, — твердо произнес он, стараясь показать, что уверен в себе. — Гален много рассуждал о связях между конфигурацией звезд и болезнями. Гиппократ тоже. Но с тех пор медицинская наука и наука о звездах разошлись в разные стороны. Мы изучаем болезни, поражающие человечество, и не отдаем себе отчета в том, что человек — это микрокосмос, отражающий макрокосмос. Мы анализируем тела, не принимая в расчет, что в них содержится душа, а эта душа является частицей вселенской души, гипотезу о существовании которой высказывали греки, арабы и итальянцы. Мы отвыкли вопрошать небо, а ведь оно — отражение души. — Мишель воодушевился. — И знаете, к каким результатам это привело? А к таким, что никто из вас не знает, какое чудо должно произойти нынче ночью, а если и знает, то не может выявить связь этого явления с эпидемиями, что мучают наш добрый провансальский народ.
Партер явно растерялся. Четверо доминиканских монахов встали и демонстративно удалились с оскорбленным видом. Мишель понял, что времени у него в обрез.
— Студенты, коллеги, магистры! — прокричал он. — Естественная магия — это не чертовщина, как утверждают фанатики, а инструмент познания, абсолютно не противоречащий христианству! Это инструмент познания для тех, кто избрал для себя путь помощи ближнему из любви, инстинктивно понимая, что именно тонкая субстанция любви объединяет вселенную. Взгляните сегодня ночью на небо! Взгляните и подумайте над тем, что увидите! Это будет отражение жизни всех существ, наделенных чувствами! Отражение будет ясным, если мы спокойны и здоровы, либо размытым и пугающим, если в нашем мире распространились болезни. Если вам станет страшно, повторяйте себе: «Я врач. Я тот, кто умеет предвидеть опасности и пользуется своими знаниями, чтобы опередить смерть».
Драматическим жестом, подготовленным заранее, Мишель сбросил мантию, и она упала к его ногам. Потом сошел с кафедры с торжественным и мрачным видом, словно преподнес драгоценный дар черни, не способной этот дар осмыслить. На лице его была маска равнодушия, но сердце бешено колотилось.
Воцарилось долгое молчание, потом Антуан Ромье поднялся с места и зааплодировал. Многие студенты обернулись, чтобы посмотреть, кто этот безумец. Убедившись, что это профессор, они тоже вскочили и начали хлопать. Даже скептики почувствовали, что надо делать как все, и принялись бить в ладоши с удвоенным энтузиазмом. Мишель достиг выхода под оглушительную овацию.
У двери ему попался на глаза очень серьезный Гийом Рондле.
— А если нынче ночью ничего не произойдет?
Мишель пожал плечами.
— В этом случае я рискую репутацией. Но то, что я предсказал, должно случиться.
— О чем идет речь? Мне-то ты можешь сказать?
— О хвостатой звезде. Знаешь, что это такое?
— Знаю. — Рондле развел руками и посторонился. — Надеюсь, что ты окажешься прав.
— Я всегда прав, — отрезал Мишель и вышел на улицу, залитую лучами недавно взошедшего, но уже жаркого солнца.
Остаток утра и день прошли без приключений. Мишель отправился в библиотеку, где просидел до обеда. Наскоро пообедав сосисками со специями в таверне на окраине города, он вышел за городскую стену и долго бродил по полю, высматривая редкие пахучие травы. До дома он добрался только к закату. Магдалена уже нарядилась в изящное льняное платье с рукавами в сборку и была готова к выходу.
— Куда ты меня поведешь?
— О, достаточно лишь выйти на улицу. Зрелище состоится там.
Она не стала возражать. Они вышли под руку и остановились у края галереи. Улица была почти пуста. Мишель указал на северный край неба над крышами. Уже зажглись первые бледные звезды.
— Она появится оттуда. Это вопрос нескольких мгновений.
— Что появится?
— Нечто неописуемое. Даже если я постараюсь тебе потом объяснить, ты все равно ничего не поймешь. Запасись терпением.
— А ты откуда узнал?
— Просто сделал расчеты. Мой прадед с отцовской стороны, Пьер де Санта-Мария, был знаменитым астрологом и оставил мне много книг. Рассчитать время появления хвостатых звезд нетрудно. Гораздо труднее истолковать. Но эти разговоры тебя не касаются.
Магдалена притихла, слегка надувшись. Она прижалась к руке Мишеля и, казалось, была счастлива, что он ее не отталкивает. Прошло еще немного времени, и со стороны соседнего квартала послышались пронзительные крики.
— Началось, — прошептал Мишель. — Сейчас ты увидишь наше небесное отражение. Боюсь, что оно будет ужасающим.
Он оказался прав. Небо вдруг озарилось из конца в конец, как днем, отливая красным, словно оно было залито потоками крови. И сразу же колоссальный огненный язык, похожий на огромного дракона, протянулся через весь небесный свод, загасив звезды. На улицу, громко крича, высыпала группа людей. Один из бежавших споткнулся, упал на колени и начал громко молиться. Две старухи на другой стороне улицы увидели его и тоже пали на колени, простерев руки ввысь. Из всех уголков Монпелье доносились крики.
Огненный дракон скользил по небу, и в его кровавых отсветах тонули звезды. Все замерли, ожидая услышать его громоподобный рев, но чудовище не издало ни звука. С него срывались снопы искр, и казалось, вот-вот вспыхнут апокалипсическим огнем крыши. Однако почти все искры гасли, не долетая до земли, кроме немногих, падавших где-то вдали и освещавших горизонт. Змееподобный болид не излучал тепла: он излучал страх.
Магдалена вся дрожала, прижавшись к Мишелю, но контроля над собой не теряла, и Мишель впервые испытал нечто вроде восхищения силой духа девушки.
— Это комета, — сказал он. — Ее появление предвещало изобилие эфемерид. К сожалению, это предвестие магнитной бури.
— И когда она пролетит? — спросила Магдалена дрожащим голосом.
— Еще немного, и небо прояснится, не бойся. — Он посмотрел на подругу и вдруг вздрогнул. — О боже! — вырвалось у него.
— Что случилось, Мишель? — обеспокоенно спросила Магдалена. — Почему ты так на меня смотришь?
Мишель не ответил. Он вглядывался в глаза девушки, которые вместо голубых стали красными — может быть, из-за ярко освещенного неба. Верный признак обреченности.
— Ты что, Мишель? Ты меня пугаешь! — В голосе Магдалены звучала тоска.
Юноша не отвечал. Когда он поглядел на полыхавшие красным огнем радужки ее глаз, в его ушах зазвучали сбивчивые хриплые слова, сказанные кем-то или чем-то, что скрывалось в темноте. Странный возбужденный голос произносил непонятные фразы, всхлипывая в конце каждой, однако возникало такое чувство, что он выносит приговор, не подлежащий обжалованию.
— Мишель, да скажешь ты наконец, что происходит?
Мишель очнулся. Галлюцинация исчезла, не оставив никакого следа, кроме болезненного, лихорадочного ощущения.
— Ничего, ничего особенного, — выдавил он из себя.
Глаза Магдалены снова стали синими, а огненное зарево на небе понемногу бледнело. Но то, что увидел Мишель, забыть было невозможно.
— Не волнуйся, — пробормотал он, — еще немного, и ночь прояснится.
Магдалена смотрела испуганно, понимая, что он что-то скрывает. А вокруг весь Монпелье стоял на коленях и молился, следя глазами за последними угасающими искрами драконьего хвоста.
КАЗЕМАТЫ ПАЛЕРМО
о стороны бастионов, справа от прибрежной полосы приближалась процессия, которую многие часы ожидало население Палермо. Впереди, распевая псалмы, двигались священники и монахи нищенствующих орденов. Однако внимание толпы привлекали не они. Все взгляды сосредоточились на осужденных, то есть на тех, кто был заподозрен в ереси или в возвращении к иудаизму, а потом снова отрекся и вернулся в лоно церкви, зачастую не без помощи пыток.
Они шли колонной, с опущенными головами и походили на медленно разворачивающуюся желтую ленту. Осужденные были одеты в желтые рубахи, едва доходившие до колен, так называемые санбенито. На рубахи нашивали косые кресты или, если ересь доказана, изображения перевернутого пламени. Это означало, что осужденного пока не сожгли благодаря полному раскаянию и отречению от заблуждений, но угроза костра продолжает висеть над его головой, и достаточно одного неверного а… Каждого подследственного, выходящего из дома, обязали держать в зубах камень, и это создавало вокруг него пространство враждебности и отчуждения. По воскресеньям он должен был являться к мессе в санбенито.
Это была седьмая процедура, на которой присутствовал Молинас, поэтому он уже запомнил имена приговоренных: Донато ди Юрато да Спаккафумо, Анджела ди Костанцо да Шакка, Джованни Руссо да Минео и так далее. Все евреи, снова обратившиеся к своей религии после того, как приняли христианство. В Сицилии, как, кстати, и в Испании, довольно редки были случаи, когда на костер всходила hachequera, то есть ведьма. Инквизитор Агустин Камарго отдавал предпочтение процессам над rejudaisados (вернувшимися в иудаизм), которых в Сицилии называли неофитами, и над лютеранами, стараясь снискать расположение императора Карла V и верховного совета инквизиции в Авиле, во главе с могущественным кардиналом Альфонсо Манрике. По этой причине в Сицилии «зрелища», как здесь называли аутодафе, были все похожи друг на друга: возбужденные крики толпы, плач, стоны и столбы дыма, которые развеивал морской бриз.