Алексея замер, растерянно оглянувшись на остальных. Ну вот, глюки пошли.
Но, судя по совершенно перевернутым лицам друзей, глюки пришли не только к нему. Инга прижала кулачки к груди и, не замечая льющихся по щекам слез, неотрывно смотрела, как отец трясущимися руками торопливо отпирает засов на воротах.
Медленно, невыносимо медленно створки ворот распахнулись.
Радостные, улыбающиеся лица Хали и Татьяны, повзрослевшие до неузнаваемости Денис, Лейла и Кемаль, опасливо прячущийся за спину сестры от безумного счастья гигантского пса.
Они были, да, но словно фон, где-то на заднем плане.
Ноги вдруг вмиг замерзли, двигаясь с огромным трудом. Шаг, второй, третий…
Алексей остановился и, хрипло дыша, вытянул руку вперед, больше всего на свете боясь, что они исчезнут. Что ему это кажется…
Загоревшая, похудевшая, но – она, его хомка, его милый зайцерыб, его счастье и боль. Его жизнь. Анна.
Вытянувшаяся, совсем взрослая и в то же время – маленькая, родной его ребеныш, в необычных двухцветных глазах которой плавятся слезы радости. Ника.
И – маленький мальчик, никогда им прежде не виденный, но до боли, до стона близкий.
Малыш робко шагнул навстречу, шмыгнул носом и вопросительно произнес:
– Папа?
Сердце бухнуло еще раз и остановилось. Алексей упал на колени, сгреб в охапку хрупкое тельце и, уткнувшись носом в сладко пахнувшую особым детским запахом шейку, прошептал:
– Господи, спасибо!
– Я не господи, я Алеша.