аясь своими чудесными губами. — Я думаю, мы скажем ей, что хотим пожениться.
Милли потрясение открыла рот, чувствуя, как заливается краской с головы до ног.
— Я же серьезно! — проговорила она. — Это неудачная шутка, мне совсем не смешно.
Чезаре взял нетронутый кофе из ее дрожащих пальцев, поставил чашку на столик и взял Милли за руки.
— Я никогда еще не был так серьезен, amore[12], — сказал он мягко, поднося ее руки к губам. — Я хочу тебя. Твое прекрасное тело, твое доброе сердце. Я хочу тебя всю. Чтобы заботиться о тебе, защищать тебя, обожать тебя и беречь тебя. Хочу быть твоим мужем, и чтобы ты родила мне детей.
Милли недоуменно качнула головой. Она что, спит? Как это возможно, чтобы этот прекрасный человек захотел провести с нею всю жизнь?
Она неуверенно коснулась его лица, словно старалась убедить себя, что все это происходит наяву, что это не бред, навеянный ее безграничной любовью.
— Скажи «да»! — Его голос прозвучал требовательно, но в нем сквозили неуверенные, вопросительные нотки, и это потрясло Милли больше всего.
Чезаре стал целовать ее в губы — и все, ничего не осталось, кроме жгучего желания, и лишь когда она с трудом выговорила:
— Да, ну конечно, да! Чезаре, я же люблю тебя — так сильно, так сильно! — он поднял голову.
— Ты никогда не пожалеешь об этом. — Он мягко отодвинул Милли от себя. — Но сейчас, как ни жаль, пора одеваться. Стефано будет здесь через полчаса, мы поедем на виллу.
Чезаре встал и, сбросив полотенце, пошел, не стесняясь своей наготы, к платяному шкафу. Милли смотрела на него, и ей казалось, что она сейчас просто лопнет от счастья. А то, что у него на первом месте работа, так с этим она уж как-нибудь смирится.
— И еще, cara mia. Я думаю, ты согласишься. Давай ничего не станем говорить бабушке о наших планах, пока она не поправится окончательно. — Чезаре надел брюки и застегнул пуговицу на стройной талии. — А то ведь бабушка придет в восторг, узнав, что я наконец женюсь, и примется планировать приемы, составлять списки гостей, заказывать цветы и платья для тебя. Ее и землетрясение не остановит. А при ее нынешнем состоянии здоровья это лишнее. Ты меня понимаешь?
— Конечно! — Глаза Милли сияли счастьем и доверием. Какая разница, если они сообщат о помолвке через пару недель?
— Спасибо! — Чезаре застегнул пуговицы на рубашке. — К тому же я должен уехать — дела, ничего не попишешь, деловая поездка, которую я не могу отложить. Меня не будет несколько недель. А когда вернусь, мы все скажем. Ну а о том, что бабушка подумает, когда ты ей сообщишь, кто ты на самом деле, можешь не беспокоиться — она все знает.
— Знает?!
— Правда знает. Я ей сказал перед тем, как нам ехать сюда, и про воровство твоей сестры тоже. Она ничуть не удивилась. Знаешь, когда я ей сказал, что везу тебя сюда, чтобы вывести на чистую воду, она стала просить, чтобы я не был излишне резок с тобой. По ее мнению, у тебя были причины поступить так, как ты поступила, что все это из-за твоей доброты и великодушия.
Чезаре подошел к кровати и, взяв Милли за руки, поставил на ноги.
— Тебе не о чем беспокоиться. Ну а теперь, — он легонько шлепнул ее по попе, — одевайся.
По приезде на виллу Чезаре, извинившись, тут же ушел в свой кабинет, за ним юркнул шустрый молодой человек, его помощник.
Старая леди встретила Милли так радостно, что беспокойство девушки улеглось. Филомена пожелала расположиться на террасе, чтобы подышать свежим воздухом, а заодно поговорить, чего она ждала с нетерпением с той самой минуты, когда внук сказал ей, что компаньонка — не Джилли, а ее сестра-близняшка и зовут ее Милли.
Перемещение на террасу походило на военную операцию, в которую были вовлечены все — от Стефано и до самой молоденькой горничной. Дощатый стол и скамейки были сдвинуты в сторону, чтобы освободить место для кресла, заваленного подушками, Роза самолично принесла на подносе кувшин с апельсиновым соком и маленькие миндальные пирожные.
— А я все удивлялась, — начала Филомена, ласково улыбаясь, когда слуги ушли, — с чего это моя компаньонка так изменилась. Будь я немножко поумнее, я бы и сама заподозрила что-то. Неуравновешенность исчезла, вместо нее появилась доброта и отзывчивость. И задумчивость. Да и выбор книги для чтения… Диккенс вместо историй про секс, которые так любит твоя сестра. Нет, я не хочу сказать, что общество Джилли мне не нравилось. Тогда нравилось, даже очень. Мне к тому времени все надоело — и я сама, и моя старость. Чезаре подумал, что я хочу умереть. Джилли вывела меня из того настроения своей веселой болтовней, своей жизнерадостностью, очарованием, которое она просто излучала, особенно когда появлялся мой внук. Иногда по вечерам, лежа в постели, я слышала, как они смеялись в саду под моими окнами, и думала — ничего, пусть себе. Ну так вот, — продолжала Филомена, возвращаясь к теме разговора, — она была такая обаятельная. За это можно простить человеку многое.
— Даже кражу? — спросила Милли, чувствуя глубокий стыд за свою сестру.
— Даже это. Наверное, она очень нуждалась, а я богата, хотя, по-моему, это не дело. Давай лучше поговорим о чем-нибудь повеселее.
За обедом — Филомена впервые села за стол — Милли, чувствуя себя неуютно, потому что Чезаре, хотя и присоединился к ним, сидел с отсутствующим видом, заговорила о свадьбе своей подруги:
— Клео настаивает, чтобы я была ее старшей подружкой во время бракосочетания. Мне не хочется ее разочаровывать. И еще мне нужно освободить квартиру. — Она больше не надеялась на то, что Джилли появится. В отсутствие Чезаре Милли позвонила Клео и своему домохозяину и дала им номер телефона, чтобы сестра, если вспомнит о родных, могла с ней связаться. Но та так и не позвонила.
— И когда свадьба? — спросил Чезаре.
Его глаза смотрели холодно, Милли стало неуютно. Прошлой ночью эти глаза смотрели совсем не так, в них горел огонь, а сейчас он смотрит на нее как на служанку, не вовремя просящую об отпуске.
— Через полтора месяца, — растерянно ответила Милли. — Но мне нужно быть в Лондоне за пару недель до этого. Платье и всякое такое… Я вернусь на следующий же день после свадьбы.
Чезаре равнодушно отвернулся, Милли даже засомневалась, слышал ли он, что она говорила. Ответила ей Филомена:
— Ну конечно, мы тебя отпустим. Может быть, ты узнаешь что-нибудь и о своей сестре. Как я поняла, ты обеспокоена ее исчезновением. Чезаре, — ее голос стал резче, — ты это устроишь?
— Бабушка, — он положил вилку и нож и откинулся на спинку стула, — как ты помнишь, я ничего не смогу устраивать, но скажите обо всем Стефано, и он обо всем позаботится. А сейчас прошу прощения, у меня работа, а утром надо ехать в Мадрид.
Милли и сама не понимала, как ей удавалось изображать радость, помогая Филомене лечь в постель.
Чезаре смотрел на нее, словно она прозрачная, думала Милли, оказавшись в своей спальне. Он ни разу к ней не обратился, ну, кроме вопроса о свадьбе. Это было невыносимо тяжело. Как это сочетается с тем, что было ночью, и с его просьбой выйти за него замуж?
Решив встать завтра пораньше и задать Чезаре несколько вопросов до того, как он уедет, Милли быстро помылась под душем, почистила зубы и, надев старую майку, легла в постель. Она была слишком расстроена, чтобы пробираться сейчас по затихшему дому к его кабинету. Да и ни к чему, не надо показывать, как она уязвлена.
Но он ни разу не сказал, что любит ее, напомнила себе Милли. Тут же выскочила мысль, что ни один мужчина в здравом уме не станет делать женщине предложение, если не любит ее. Может, просто он слишком занят своими делами и не в состоянии думать ни о чем другом. Да и вообще, не хватало только, чтобы она повела себя как сварливая жена, вечно жалующаяся на то, что муж слишком много думает о работе, и подступающая к нему с вопросом, где он был, стоит ему задержаться.
Придя к этой утешительной мысли, Милли погасила лампу и закрыла глаза — чтобы почти тут же открыть их снова, потому что дверь распахнулась и Чезаре в банном халате вошел и приблизился к ее кровати.
— Прости меня, mi amore[13].
Он коснулся ее в темноте и обнял.
— Я старался тебя не замечать! — горячо проговорил он. — Потому что стоило только на тебя взглянуть, как тут же хотелось обнять тебя и поцеловать. Ты мне ужасно нужна, но я не хотел выдавать наш секрет. Бабушка стара, но далеко не глупа. Скажи, что ты прощаешь меня!
— Я прощаю тебе все-все! — Милли прижалась к Чезаре, сунув руки под халат и водя пальцами по его гладкой мускулистой груди, вдыхая опьяняющий мужской запах, пробивающийся сквозь островатый запах крема после бритья, и чувствуя, как от любви у нее кружится голова, и ругая себя за то, что думала так плохо о Чезаре.
Он же, оказывается, не смотрел на нее просто потому, что боялся выдать свое желание. Эта мысль была сладка, ведь это свидетельствовало о ее женской власти над Чезаре. Милли приподняла голову и, положив палец ему на губы, с легкой насмешкой проговорила:
— Теперь я знаю, что делать, чтобы проверить, как долго ты можешь терпеть!
— Strega[14]! Вот и хорошо, что я уезжаю, иначе бабушка обо всем догадалась бы. — Чезаре страстно приник к губам Милли, отчего ее сердце забилось с бешеной силой, и его халат как-то сам собой исчез вместе с ее майкой, потом Чезаре привстал и включил лампу.
— Я хочу видеть тебя, amore mio, — проговорил он срывающимся голосом, кладя Джилли на спину. — И трогать. Вот здесь… — Его пальцы сжали ее соски, потом скользнули на живот, потом ниже…
Милли больше ни о чем не думала и ничего не чувствовала, кроме этих будоражащих прикосновений. Словно поняв ее, Чезаре поцеловал ее так нежно, что Милли показалось, она вот-вот умрет, и пробормотал:
— Не будем торопиться,