– Им не следовало оставлять тебя дома одну!
Я с размаха опустила трубку на рычажки. Следующие пару часов я просидела на диване не шевелясь, ожидая, что копы вот-вот взломают дверь и арестуют меня за то, что я одна дома, а потом депортируют, когда узнают правду. Что ж, по крайней мере, у них не будет никакой возможности найти моих родителей. Пусть пытают, я им ничего не скажу. Пусть связывают и морят голодом – а я все равно не скажу. Да и можно ли меня голодом напугать? Меня отправят в Китай? Мне будет позволено увидеться с Лао-Лао и Лао-Е или придется трудиться в качестве рабыни?
Так я и сидела до прихода Ма-Ма, продумывая свои планы и ответы и то, как я буду экономить и спасаться, если меня пошлют работать на ферму в деревню.
Ни один из этих планов мне не пришлось претворять в жизнь. Но я все равно перестала подходить к телефону.
К тому времени Ма-Ма уже перестала спрашивать Ба-Ба, когда мы вернемся в Китай. А еще она стала угрюмой. Они теперь разговаривали меньше, чем раньше. Ба-Ба часто приходил домой очень поздно.
Я беспокоилась, думая, что родителям плохо без меня по будням, но они твердили, что их работа – не место для ребенка. Поэтому я оставалась дома, бесполезная и эгоистичная.
Ма-Ма часто снились сны. Она хотела перемен, хотела вырваться с нелегального чайнатаунского рынка рабочей силы. Однажды вечером, вернувшись домой совершенно обессиленная, Ма-Ма спросила меня, как я думаю, что ей выбрать, волосы или ногти.
– Что ты имеешь в виду?
– В смысле, кем работать.
Это был легкий вопрос. Я считала, что люди, которые красят ногти, чудаки, зато волосы стричь надо всем.
– Волосы!
Этот ответ помог Ма-Ма выбрать путь. Ей потребовалась неделя, чтобы найти салон, где брали на работу подмастерьев без оплаты, а еще через неделю она принесла домой устрашающий манекен, который стоил нам столько же, сколько двухнедельный бюджет на еду, а мне обошелся в несколько бессонных ночей. Ма-Ма поставила манекен у окна в нашей спальне. Поздно вечером свет луны просачивался в комнату, обтекая эту отрубленную голову, отбрасывая на стену огромную и пугающую тень.
У манекена были длинные золотистые волосы, жесткие и грубые, как конский хвост – по крайней мере, так говорила Ма-Ма; я‑то никогда не видела конских хвостов настолько близко. Волосы были такие светлые, что я представляла себе, как их срезали с головы белых людей, которых я видела в метро. Вот, значит, каковы на ощупь их волосы, и, очевидно, такие же у лошадей, сделала я вывод. Неужели мои волосы тоже должны быть такими?
Шевелюра манекена поначалу была длиной до воображаемых колен, но в последующие дни Ма-Ма прорубала и простригала в ней извилистые дорожки, пока не осталась только всклокоченная, неровная стрижка ежиком.
Главный урок, который Ма-Ма вынесла из своего опыта подмастерья, звучал примерно так.
– Послушай, Цянь-Цянь, жил да был на свете ученик брадобрея, у которого была очень дурная привычка.
– Какая?
– Он месяцами тренировался сбривать волосы очень дорогой опасной бритвой. Поскольку в первые месяцы обучения ему часто случалось нечаянно порезать клиента, он стал практиковаться на арбузах.
– На арбузах?
– Да, на арбузах.
– Ням-ням!
– И каждый раз, когда наставник окликал ученика во время обучения, он втыкал бритву прямо в арбузную корку и шел к мастеру. К концу каждого дня корка была вся изрезана.
– Но мякоть же все равно можно было съесть?
В этот момент у меня всегда начинали течь слюнки.
– Но это его не беспокоило, потому что благодаря этой привычке он никогда не терял свою дорогущую бритву и каждый вечер приносил довольной жене уже почти разрезанный арбуз.
– Значит, он мог его съесть! Как здорово!
– Здорово, да не очень.
– Почему не очень?
– Привычки формируют характер. Медленно, но неизбежно, и это происходит всегда. Когда ученик, наконец, был готов к работе, когда он, наконец, перестал допускать ошибки, к нему пришел первый клиент, и… угадай, что случилось.
– Ой-ей!
– Да, зазвонил телефон, и он, не думая, воткнул лезвие прямо в голову клиенту. – В этот момент Ма-Ма всегда смеялась, а потом продолжала: – Вот почему, Цянь-Цянь, мы всегда должны относиться к делу серьезно, даже если это только тренировка.
Эта история преследовала меня. На мой взгляд, если она была правдива, то умения Ма-Ма вряд ли сулили что‑то хорошее ее клиентам. Но, по крайней мере, она никогда не втыкала бритву в манекен; она лишь делала ему разноуровневые и асимметричные стрижки. Ма-Ма пыталась их выровнять, но одна сторона всегда оказывалась короче другой. Расстроенная, она, наконец, сбрила грубые волосы машинкой, оставив манекену только коротенькую взлохмаченную стрижку пикси.
Мне довелось побывать на новом месте мучений Ма-Ма, в салоне-парикмахерской, в конце лета. Когда мы вышли из метро, мне показалось, что я в Чайнатауне, потому что повсюду были сплошь китайцы. Это был первый раз, когда я услышала, что многие похожие на нас люди живут и в Бруклине. Ма-Ма сказала мне, что этот район называют Ба-Да-Дао, Восьмой авеню, – и я впоследствии соотнесла это название с более распространенным: Сансет-Парк.
Из этого посещения мне запомнились две вещи.
Первой стало конджи. Летом я была не такой голодной, как обычно, потому что, не имея причин полагать, что меня кормят в школе, Ма-Ма каждое утро спозаранок готовила мне еду, прежде чем уйти на работу. Я просыпалась – и меня ждал наш маленький столик с несколькими разными блюдами. Сансет-Парк был прямо как тот столик, разве что тянулся на несколько улиц. Там один за другим располагались рестораны, и во всех кормили дешево. Я замедлила шаг, когда мы подходили к одной витрине, в которой висела табличка с рекламой: конджи за 60 центов. Ма-Ма мягко подтолкнула меня к двери.
– Что, правда?!
Она не успела даже кивнуть, потому что я молнией влетела в двери. Попросила на раздаче конджи, и кантонка с убранными в сеточку волосами, черпаком размером с собственную голову зачерпнула густой белый рисовый суп в крапинках свинины и столетнего яйца, перелив его в прозрачный контейнер. Пока она накрывала контейнер крышкой, Ма-Ма выложила два четвертака и один десятицентовик в ее ладонь. Я и подумать не могла, что все это время мы могли покупать райское наслаждение за такую малость.
Я никогда раньше не пробовала южнокитайский конджи, только обычный северный. Как вкусно было смаковать рис, свинину и столетнее яйцо – все в одной ложке!
– Ма-Ма, хочешь? – мои слова взорвались в воздухе, невнятные, сквозь кусочки мяса, риса и яйца.
Она покачала головой. Я узнала это выражение. Решительность и нетерпение – скорее добраться до работы. Поэтому я старалась идти как можно быстрее, одновременно поднося ко рту ложку за ложкой, иногда проливая пару капель на футболку.
Мы остановились у сплошной стеклянной витрины с бело-сине-красными «цирюльничьими» столбами и табличкой «Стрижка за 10 долларов». Стекло в одном углу треснуло, по краям присохла грязь. Ма-Ма толкнула дверь, и мы нырнули внутрь, вбирая в себя запахи шампуня и краски и звуки работающего фена.
Помещение было площадью примерно в шестьсот квадратных футов. По одной стороне тянулся ряд вращающихся кресел, обтянутых облупившимся пластиковым кожзаменителем, установленных перед зеркалами. На другой стороне – столики в окружении стульев. На этой стене зеркал не было, только маленькие бутылочки эмали для ногтей разных цветов.
Я поняла, что мы не первыми пришли сюда, потому что из-за занавесок в дальнем конце вышла женщина, выглядевшая совершенно как ведьма. Наверное, я помню ее такой только из-за многочисленных рассказов Ма-Ма о недобрых поступках ее начальницы, но в моих воспоминаниях у нее в руке метла, а волосы стоят дыбом. Рот она себе рисовала помадой, выступая далеко за контур губ. Когда она шагнула вперед, я спряталась за Ма-Ма.
– Хао кэ ай![68] – засюсюкала ведьма, и я изо всех сил постаралась не показать испуг.
Через несколько минут, в течение которых она пыталась выманить меня, а я продолжала прятаться за юбкой Ма-Ма, не поддаваясь на ее уговоры, женщина сдалась и отошла. Мне потребовалось намного больше времени, чтобы выйти из тени Ма-Ма, а к тому времени стали приходить и другие работницы салона.
Это подводит меня ко второй вещи, которая запомнилась мне из того дня. Стрижка волос оказалась далеко не тем гламурным занятием, которое я себе воображала. К столикам для маникюра направлялись в основном женщины, и они либо жаждали поболтать с сотрудницами, либо вообще не обращали на них внимания. Но среди людей, проходивших в сторону собственно парикмахерской, мужчин было больше. Они странно смотрели на Ма-Ма и других женщин. Казалось, массаж головы доставляет им слишком большое удовольствие, а их руки довольно часто случайно задевали женщин, сосредоточенных на уходе за их волосами.
Во время перерывов в комнате отдыха – на самом деле это был просто чуланчик, где стояли несколько стульев и мини-холодильник, набитый подписанными контейнерами с едой, – я слышала разговоры Ма-Ма и остальных женщин о том, какими тряпками и дешевками они себя ощущают, как сильно страшат их мытье и массаж головы. Ма-Ма была новенькой, так что она‑то как раз и занималась исключительно мытьем и массажем, снова и снова, в течение всей десятичасовой смены. Это заставило меня вспомнить рыборазделочный цех, вспомнить, как ей приходилось погружать пальцы в мокрую противную субстанцию до тех пор, пока они не делались синюшными, сморщенными.
До конца дней детства я носила в своем сердце чувство вины из-за того, что вынудила Ма-Ма пойти на эту работу – не только своим существованием и потребностью в пище, но и плохим советом.
Глава 12День шопинга
Дни шопинга случались по расписанию – дважды в неделю. Нам не всегда удавалось попасть на оба, хотя мы старались. Невозможно было угадать, что попадется в конкретный день, а упустить добычу ой как не хотелось! Лучшим временем года для шопинга была весна. Дожди шли часто, но не было ни слишком холодно, ни слишком жарко. К тому же дождь создавал дымку, которая висела в вечернем воздухе, на горы черных пластиковых мешков на краю тротуаров оседала роса. Сияние весенней, полной надежд свежести окутывало все – мешки, тротуары, нашу жизнь.