евушек, которые молча смотрели на нас, пока Ванда не сделала шаг вперед.
– Я Ванда? Я пришла за Цянь?
Каждая ее фраза звучала с вопросительной интонацией.
Ба-Ба едва сумел взять себя в руки, чтобы легонько подтолкнуть меня с рюкзаком вперед, неловко приобняв на прощанье.
На улице и потом всю дорогу до самого дома Ванда и ее подруга не сказали мне ни слова. Впрочем, оно и к лучшему, потому что я была слишком увлечена подслушиванием их разговора между собой.
– Обожемой, он был такой ми-илый!
Элейн не говорила мне, что у Ванды есть бойфренд, поэтому я подобралась поближе и пошла на цыпочках, пытаясь понять, о ком они говорят.
– Но, обожемой, ты видела, как я его перепугала? Говорила я, не надо было мне с тобой подниматься.
Подниматься – куда? И кто перепугался? Единственными людьми, которых перепугали дырки, понаделанные в подружке Ванды, были я и Ба-Ба. Я «им» точно не была. А Ба-Ба не был «таким милым».
Я перестала греть уши и пребывала в задумчивости до самого конца дороги, ломая голову над этой тайной и горя нетерпением донести ее до Элейн, которая наверняка помогла бы мне разгадать ее.
Спустя много станций – так много, что к тому времени поезд уже выехал из-под земли – страшненькая подружка Ванды сошла, и мы с Вандой проделали остаток пути в молчании.
Когда мы, наконец, добрались до их квартиры, я застыла в дверях, преисполненная благоговения. Я ошибалась, думая, что у всех китайцев в Америке дома одинаковые. Как я могла заставить Элейн провести столько ночей в наших тесных комнатенках?! Семья Элейн жила в самой красивой квартире из всех, какие я успела повидать в Америке, пусть она и была намного меньше, чем дома белых людей в телевизоре. Гостиную заполняли телевизор, диван и обеденный стол. Обеденный стол граничил с кухней-камбузом, которая принадлежала целиком только им одним. Рядом с телевизором была комната, вход в которую перекрывала двухэтажная кровать, служившая импровизированной стеной. Внутри этой комнаты перпендикулярно первой стояла другая двухэтажная кровать. Эти две кровати загораживали собой солнечный свет, вливавшийся в единственное окно в зоне гостиной. Рядом с ней была спальня родителей Элейн, в которой я так и не побывала, и маленький санузел. Он был размером примерно с наш, только их семье не приходилось больше ни с кем его делить.
Самым странным в доме Элейн было то, что гостиная была слишком мала, чтобы поставить диван напротив телевизора. Поэтому диван стоял перпендикулярно ему, так что любому, кто хотел его смотреть, приходилось поворачивать голову влево. Элейн объяснила, что для сидения на диване есть специальные правила. Человеку, сидевшему ближе всех к телевизору, открывался лучший обзор, но он не мог двигаться свободно, поскольку это мешало бы всем остальным сидящим на диване. Человек в середине мог немного шевелиться, но не слишком активно. Тем временем человек, сидевший в дальнем конце, мог компенсировать себе плохой обзор, жестикулируя столько, сколько будет душе угодно.
В доме у Элейн было много правил, похожих на «диванные», и все они показались мне очень странными. Ее родители были людьми сердечными, как и мои, но мне казалось странным, что они так сильно контролируют своих детей. Волосы у мамы Элейн были коротко стриженные, вся она была миниатюрной и худенькой, что делало ее значительно моложе на вид. Она не говорила ни по-английски, ни на мандарине – только по-кантонски, но была такой ласковой, что мне не нужен был язык, чтобы понимать, какое у нее доброе материнское сердце. Она напоминала мне Ма-Ма и работала на потогонных производствах, как Ма-Ма, и в ее присутствии я чувствовала себя как дома.
Отца Элейн я запомнила плохо. Наверное, потому что он редко приходил домой с работы в то время, когда мы еще не спали. Но по немногим встречам с ним я помню мягкого, тихого и печального человека, ласкового, но несколько рассеянного из-за требований, которые предъявляла к нему жизнь.
К тому моменту как подали ужин я расслабилась и стала сама собой. Если не считать дополнительных сестер и отсутствия соседей по квартире, атмосфера в семье Элейн не так уж сильно отличалась от той, которая была у нас дома. Весь вечер Натали, старшая сестра Элейн, и Ванда увлеченно наблюдали за мной. Пока мы с Элейн играли с ее куклами, я чувствовала загривком их взгляды, полные жаркого любопытства. Они продолжали разглядывать меня и за едой, но мне так хотелось исходящей паром горячей лапши с разобранной на волокна говядиной, что, как только мама Элейн поставила передо мной тарелку, я растеряла всякие остатки стеснительности.
Прошла вечность, пока всем остальным не раздали еду. И как только все мы были готовы к трапезе, я дала себе волю, с шумом всасывая в рот лапшу, с хлюпаньем забрасывая палочками в рот мясо. Я не отводила глаз от тарелки и не видела непонятных взглядов, которыми обменивались хозяева, пока снова не подняла голову. И вот тогда‑то до меня впервые дошло, что, должно быть, Ма-Ма и Ба-Ба учили меня есть лапшу неправильно.
Остаток вечера я была сама не своя, напрягая все мышцы, чтобы, не дай бог, не сделать ни одного неверного движения. Я не знала, чему еще Ма-Ма и Ба-Ба научили меня неправильно, поэтому сомневалась во всех своих поступках до последнего. После ужина мы смотрели мультфильм. Не помню какой, помню только, что раньше я его никогда не видела. По большей части я сидела на диване, повернув голову влево, лицом к телевизору, и переваривала потрясение, вызванное очередным открытием: в доме Элейн дети не обязаны были мыть посуду и прибираться после трапезы.
Потом настало время вечерних водных процедур, во время которых Элейн показала мне, что моется так, как мы делали в Китае: сидя на табурете и зачерпывая воду ковшиком из пластиковой лохани. Я вежливо дождалась, пока она закончит, а потом сказала, что вполне могу лечь в постель и так. Я не привыкла мыться чаще одного раза в неделю, и мне это казалось лучшим способом экономить воду, но я пришла к выводу, что, наверное, и в душе тоже всю жизнь мылась неправильно.
Даже моя пижама теперь казалась неправильной. У нее были длинные штанишки, так истончившиеся от носки, что сквозь них просвечивала голубая окантовка трусов. Вместо верха я надевала футболку, которую Ма-Ма купила в магазине «все по 99 центов». В прошлом году я ходила в ней в школу, нося по нескольку дней подряд. Поначалу она, купленная на вырост, была мне слишком велика, но с тех пор села от стирок, стала мне почти впору и сильно истрепалась. У Элейн же и ее сестер были пижамы, в которых верх и низ шли в комплекте, те особенные пижамы, которые предназначены только для сна в постели, те самые, которые я видела только на белых по телевизору.
Мне было предложено занять верхнюю койку второй кровати, над Элейн. Я давно мечтала о том, чтобы у меня была двухэтажная кровать и сестра, с которой мы бы ее делили. Но внезапная мысль, что придется засыпать так высоко от пола, а рядом не будет ни Ма-Ма, ни Ба-Ба, показалась мне ужасающей, печальной и безвозвратной. В моих глазах открылись родники слез. Натали и Ванда подняли глаза вверх, на меня, поначалу опешили, но тут же развеселились снова. Наконец, из своей комнаты вышла мать Элейн в таком же пижамном костюме, который явно надевала только в постель. Она заговорила с дочерьми на резковатом кантонском наречии.
– Что случилось, Цянь? – первой отважилась спросить меня Элейн.
– Я скучаю по Ма-Ма и Ба-Ба!
Должно быть, мои слова все‑таки можно было разобрать среди всхлипов, потому что Натали и Ванда смешливо зафыркали.
Еще раз шикнув на старших дочерей и выслушав перевод моих слов, мама Элейн повела меня к телефону. Я мало что помню и об этом телефонном разговоре, и об остальных событиях вечера – только то, что просилась домой, а потом, когда мне сказали, что уже слишком поздно, попросила родителей забрать меня утром как можно раньше. После того как я повесила трубку, колючая боль в моем животе не унялась, и я поняла – как понимала всегда, когда оказывалась вдали от Ма-Ма и Ба-Ба, – что что‑то плохое непременно случится с ними, пока меня нет. Я больше никогда их не увижу – я просто это знала. Я буду смотреть на небо и говорить: «Вот куда они улетели» – вот только там не будет самолета; я просто буду смотреть в небеса. Я уснула, вцепившись в эти мысли.
Утром все это казалось чуточку более постыдным, чуточку менее необходимым. Я уже жалела о том, что Ма-Ма и Ба-Ба за мной приедут, потому что мама Элейн специально взяла выходной, чтобы повести нас в городской аквариум. При безопасном свете дня я больше не скучала по дому, но, устроив такое грандиозное шоу накануне вечером, не имела иного выбора, кроме как держаться за свое слово. Поэтому я пошла вместе с Элейн и ее мамой к станции метро, где по другую сторону от турникетов ждал меня Ба-Ба. Я обняла Элейн на прощанье, а потом она и ее мама сели в поезд на другой стороне платформы, тот, который повез их навстречу приятному дню в аквариуме.
Глава 15Уловки
В том году, когда расцвели цветы и солнце стало светить ярче, Ма-Ма и Ба-Ба решили, что я достаточно большая, чтобы самостоятельно добираться домой после уроков. Не знаю, потому ли, что они больше не могли возиться со мной после школы, или потому, что я доказала свою способность быть ответственной. В любом случае это решение изменило мои дни: по утрам я была ребенком, ехала в метро с Ба-Ба нечесаная, с нечищеными зубами, с желудком, рычащим от голода, зато во второй половине дня я вылетала из своего школьного кокона как совершенно взрослая. Моя осанка становилась чуть прямее, подбородок поднимался чуть выше, и я держалась с самообладанием и невозмутимостью, которые надеялась когда‑нибудь действительно почувствовать. Последнее оказалось не так‑то просто сделать. Я никогда не знала, чего ожидать в метро, и миновали годы, прежде чем я стала одной из многих пассажиров, чувствовавших себя в достаточной безопасности, чтобы обращать внимание только на книгу в своих руках.