Между той станцией и своей я еще дважды переходила из вагона в вагон, каждый раз осматриваясь, чтобы понять, не преследует ли кто‑нибудь меня. Я петляла, даже поднимаясь по лестнице со станции «Черч-авеню». Идя домой, перешла улицу, потом перешла ее снова. Высшим испытанием для меня было отпереть входную дверь: мои ледяные руки так тряслись, что я не могла вставить ключ в скважину. Еще больше мешало то, что я не могла удержаться и все время оглядывала улицу, стремясь убедиться, что никто ко мне не подкрадывается.
Не знаю даже, как мне удалось в тот день вставить ключ, но, должно быть, как‑то удалось, потому что я помню, как стояла в коридоре по другую сторону от двух запертых на задвижки дверей, жадно хватая ртом воздух.
Пусть мне тогда удалось скрыться от незнакомца, но его призрак остался со мной. С того дня он крался за мной по каждой улице, по которой я шла. Он оказывался в каждом вагоне метро, в каждой мысли, которая побуждала меня двигаться чуть быстрее, быть чуть умнее, доверять чуть меньше. Он прятался в каждом темном углу, суля, что доберется до меня. Я никогда не забывала, что в итоге он меня поймает. Это был только вопрос времени.
Глава 16Твердая почва
Я обнаружила, что от меня требуется все больше и больше усилий: Ма-Ма перестало меня хватать. Теперь она постоянно пребывала в тревоге, а я была маленьким врачом, круглосуточно на подхвате, всегда готовым вмешаться и успокоить ее. Единственной передышкой было время, которое я просиживала на унитазе – где теперь иногда я проводила по тридцать минут подряд, читая, думая и упиваясь покоем. Время от времени я задерживалась в туалете так надолго, что кто‑нибудь из соседей начинал сердито стучать в дверь, и в этот момент я откашливалась, спускала воду или поворачивала кран, чтобы страждущий успокоился, а потом продолжала читать очередную книжку из серии «Клуба нянек», которую непременно брала с собой.
Ба-Ба бывал дома все меньше и меньше, и Ма-Ма часто говорила мне: ей кажется, что у него может быть другая женщина. Поначалу я не понимала, что это значит, но однажды днем пришла в контору после уроков и увидела, что какая‑то женщина сидит так близко к нему, словно у него на коленях. Меня тут же вынесло из конторы на первый этаж, а оттуда на Восточный Бродвей – одним махом. Ба-Ба не заметил моего прихода, а я после этого уже никогда не могла смотреть на него так, как раньше.
И все же я говорила Ма-Ма, когда ее одолевал приступ угрюмости, что я уверена – у него никого нет, что Ба-Ба хороший. Должно быть, убедительности мне не хватало, потому что это помогало редко.
Однажды днем Ма-Ма встретила меня у дверей школы, как раз когда я из нее выходила. Лицо у нее было серым, глаза – безжизненными.
– Ма-Ма, что случилось?
– Я едва не прыгнула, – пробормотала она, глядя в землю.
– Прыгнула? Куда?
Выглядела она как человек на грани срыва. Пока мимо нас группками просачивались мои одноклассники, кто смеясь, а кто поглядывая на нас, я повела Ма-Ма к угловой лестнице, проверила, нет ли на ступеньках прилипшей жвачки, усадила ее и села сама. За следующие несколько минут мне кое‑как удалось понять, что Ма-Ма пыталась уклониться от оплаты проезда в метро, чтобы сэкономить деньги. В тот конкретный день она возвращалась со станции «Тридцать четвертая улица». Ездила на бесплатную фотосессию после того, как на улице ее остановила незнакомая женщина и сказала, что она могла бы стать хорошей моделью для каталогов.
«Фотосессия» прошла неудачно. Ей сказали, что для начала она должна уплатить пятьдесят долларов за «бесплатные» фото. После того как Ма-Ма объяснила, что не может потратить сумму, равную семейному продуктовому бюджету на несколько недель, ей заявили, что у нее все равно нет нужных данных.
Единственное, что она видела перед собой на обратном пути, – это длинную дорожку ожидающих ее бессмысленных низкооплачиваемых работ. Это видение настолько отвлекло и расстроило ее, что она не заметила мужчину, который стоял у лестницы, ведущей к платформе, и наблюдал за ее действиями, когда она попыталась пригнуться и пролезть под турникетом.
Мужчина быстрым шагом подошел к Ма-Ма и раскрыл перед ее носом значок. По ее словам, ей и в голову не пришло, что этот человек может быть кем‑то другим, а не полицейским, поэтому и я в это поверила. Он задавал ей какие‑то вопросы, но она была слишком потрясена, чтобы запомнить, что он говорил и что она отвечала. Он сунул ей помятую бумажную квитанцию, которую она теперь сжимала в кулаке. Она была уверена, что он защелкнет на ее запястьях наручники и отправит туда, откуда ее депортируют, но он лишь сделал ей выговор, из которого она ничего не поняла, а потом отпустил. Я разгладила бумагу, стараясь не смазать ладошками чернила. И стала глотать каждое слово, как кусочки пищи. В квитанции содержалось требование, чтобы Ма-Ма уплатила штраф и прислала корешок почтой. Я не помню сумму, помню только, что она была большой. И, должно быть, большей, чем стоимость фотосессии, потому что Ма-Ма то и дело повторяла, мол, если бы она осталась на съемку, то, возможно, штрафа удалось бы избежать.
Получив на руки квитанцию, Ма-Ма отыскала в сумочке пару монет и купила новый билет, а потом спустилась по лестнице в метро, и все это время коп продолжал прожигать взглядом ее спину. Только когда она уже стояла на платформе, ее взгляд упал на листок бумаги, зажатый в кулаке. В этот момент все случившееся разом обрушилось на нее. Она совсем пала духом и, когда поезд подъезжал к перрону, представила себе, каково было бы броситься на рельсы перед головным вагоном.
Единственная причина, по которой я этого не сделала, – это ты.
Я рада, что ты этого не сделала, Ма-Ма.
Я набрала воздуху, чтобы найти какие‑то еще слова, и не нашла ничего. Мои слова были скупыми. Жалкими. Недостаточными.
Как и я сама.
После того случая Ма-Ма изменилась. Я тогда не понимала, что мало на свете более сильных стимулов, чем тихое отчаяние достойной женщины.
Это происходило постепенно. Должно быть. Но в моих воспоминаниях эта перемена была сейсмической и мгновенной.
Когда я пошла в четвертый класс и осень стала предъявлять свои права, Ма-Ма начала каждый вечер заниматься в нашей общей кухне, пока я готовилась ко сну. Кухня была самым теплым местом в нашей квартире, и остаточное тепло от плиты вместе с теплом от лампочки накаливания лучше защищало Ма-Ма от ночного холода. Наши соседи кухней почти не пользовались, особенно в такой поздний час. К тому же Ма-Ма только радовалась коротким передышкам, когда кто‑нибудь заходил, чтобы разогреть в микроволновке замороженный ужин.
Целью Ма-Ма была сдача TOEFL[70], из-за которого она очень нервничала. Впервые обмолвившись об этом, Ма-Ма объяснила мне, что ее английский так плох, что она едва сумела набрать минимальное количество баллов, необходимое даже для самых нетребовательных образовательных программ.
– Ты собираешься снова учиться? – спросила я.
Это было первое, что я услышала из всей ее речи, а ведь я была первой, кто слышал обо всем, что происходило в мире Ма-Ма.
– Да, – сказала она. По ее словам, это был наш единственный путь к лучшей жизни. – Я не могу так жить вечно, – продолжала она, и я подумала о ней, стоящей на платформе метро, сжимающей в руке квитанцию.
– А тебе разрешат? Что, если нас поймают?
Но Ма-Ма уже об этом позаботилась. У нее была подруга в таком же положении. Она сказала ей, что все будет в порядке при условии, что Ма-Ма будет выбирать учебное заведение осмотрительно.
Подруга, должно быть, не знала, что Ма-Ма осмотрительна всегда.
– Сити-колледж. Они ничего не проверяют и не задают никаких вопросов, так же как твоя школа.
Я выдохнула и только тогда поняла, что все это время задерживала дыхание. Наверное, все‑таки и для меня тоже найдется колледж.
– А что ты будешь изучать, Ма-Ма?
– Информатику, как всегда и хотела. Как будто и не уезжала из Китая.
Я не стала спрашивать, что она будет делать со своим дипломом. Не напомнила ей, что мы никогда не осмеливались устраиваться на работу в «настоящие» компании, те, которые я видела только по телевизору, те, что с офисами-небоскребами и большими окнами с видом на Центральный парк, с кулерами для воды и огромными столами красного дерева. Ибо их яркий свет слишком сильно осветил бы наши китайские паспорта, явив пробел там, где следовало быть американской визе.
Перед отъездом из Китая Лао-Е (дедушка по маминой линии) подарил мне маленький брелок. Это был не какой‑то там простой брелок. В нем было сразу несколько инструментов, которые позволяли чувствовать себя в Америке в большей безопасности, когда он был при мне. Брелок был сделан в форме ступни, с металлической центральной частью и коричневыми пластиковыми щечками. С одной стороны из него выдвигался маленький складной ножик с крохотулечным лезвием. С другой – маленькие ножнички. Оба инструмента убирались в металлическую серединку. На белом фоне красовались четыре иероглифа: цзяо та ши ди[71]. Стопа на твердой почве.
– Что это значит, Ма-Ма? – спросила я, подбежав, чтобы показать ей мою новую сверкающую собственность.
– Это означает – двигайся шаг за шагом, Цянь-Цянь, твердо стой на земле и смотри на то, что прямо перед тобой.
Девиз брелока, подаренного Лао-Е, верно служил мне в нашей жизни в Америке. Я научилась сосредоточиваться только на том, что было прямо передо мной, а в данном случае это значило поддержать Ма-Ма в единственном начинании, которое сумело вселить в нее надежду с тех пор, как мы вышли из зала прилета аэропорта Джона Фицджеральда Кеннеди.
Трудные вопросы – их я оставила себе.
Ма-Ма занималась всю зиму и начало весны, пользуясь учебниками, которые мы брали в библиотеке. Но она сказала, что эти учебники устарели и из-за этого было трудно понять, удастся ли ей подготовиться. Приближался конец весны, и она подбиралась к экзамену с опаской, как кролик, пробегающий мимо спящего льва.