Пришло время экзамена и прошло. Все случилось быстро. Результатов пришлось ждать дольше. Я замирала каждый раз, когда Ма-Ма открывала черный металлический почтовый ящик сразу за нашей входной дверью. В эти моменты все было возможно – наша жизнь повисала в воздухе, как раз под клубящейся тучей нищеты.
Однажды я увидела, не веря своим глазам, как ее рука вынырнула из глубин ящика с конвертом. Она вскрыла его, едва не порвав тонкий лист письма, лежавшего внутри. Посмотрела на него, потом на меня.
Числа баллов я не помню, помню только, что она засмеялась.
Это заставило рассмеяться и меня. Потом запрыгать. Потом радостно закричать.
Вскоре мы уже хохотали сквозь слезы, и прохожие на тротуаре смотрели на нас во все глаза, а потом делали вид, что не видят нас, двух сумасшедших из материкового Китая.
Туча рассеялась. Я закрыла глаза и почувствовала на лице лучи солнца, которое светит среднему классу.
Все будет иначе. Все изменится. Шаг за шагом.
Когда мы собирались в Америку, я сунула брелок-ступню во внешний кармашек нашей уже досмотренной сумки. Не знаю почему, но мне казалось, что он может понадобиться нам во время путешествия. Ма-Ма прицепила брелок на цепочку запасных кусачек для ногтей, поэтому они тоже поехали с нами. Когда мы прибыли в Нью-Йорк, я подвесила кусачки с брелоком на молнию своего рюкзака. Как я рассудила, именно там было самое место моему единственному брелоку, поскольку на молнии школьных рюкзаков мои одноклассницы подвешивали плюшевые смайлики и ярких куколок-троллей.
Год за годом я перевешивала брелок-ступню с одного рюкзака на другой, а потом, наконец, переложила его в корзинку для хранения, где держала кусачки для ногтей и документы. За эти годы брелок растерял свои составные части, вначале лишившись одной коричневой пластиковой щечки, потом другой, пока не остался только металлический остов с еще не облупившимися пятнышками засохшего клея. Я храню этот брелок и по сей день, и, хотя в нем уже с трудом можно узнать ступню, его девиз светит так же ясно, как в тот день, когда Лао-Е подарил его мне – белые иероглифы на блестящей коричневой оболочке и все прочее. Не важно, куда я хотела идти: мне нужно было беспокоиться только об одном шаге. О ступне на твердой почве.
Глава 17Тетушка Любовь
Походка Ма-Ма, окрыленной новой надеждой, стала чуть более легкой. Скоро, говорила она мне, начнется ее учеба. Однако раньше она нашла новую работу на складе.
Это новое место, казалось, было лучше салона-парикмахерской. Оптовый склад поставлял товары для ресторанов, и на вторую неделю работы Ма-Ма пришла домой с жестяной банкой больше своей головы, полной фигурных желтых вафель, каких я прежде никогда не видела. Ма-Ма сказала мне, что белые люди считают их китайскими и называют «печеньем с предсказаниями».
– Вот, – сказала она, избегая моего взгляда. – Можешь съесть их все.
Эта банка – вся целиком – стала моим ужином в тот вечер, и даже в школе следующим утром есть не хотелось, потому что меня все еще подташнивало от всех этих предсказаний.
Через пару дней после этого Ма-Ма вернулась с работы с коробкой, полной зубочисток с разноцветными бумажками на конце, которые поддерживали маленькие, похожие на спички, палочки. Стоило нажать на них – и бумага раскрывалась, превращаясь в мини-зонтик. Зонтики были двух цветов – розовые и зеленые, и на каждом были нарисованы цветы и листья.
– Ма-Ма, чжэ ши гань шэнь мэ дэ?[72]
Никакого практического назначения для них я не видела.
– Ся вань ба[73].
Безделушки, чтобы с ними играть.
Не прошло и недели, как две наши смежные комнатки заполнились маленькими бумажными зонтиками, приклеенными к стенам, торчавшими из ткани подлокотников дивана, воткнутыми в прорезь корпуса телевизора.
Пока я с удовольствием набивала живот печеньицами с предсказаниями и втыкала зонтики из зубочисток во все щели нашего дома, Ма-Ма то и дело ворчала на своего нового начальника, Генри И.
«Генри И обращается со мной, как со служанкой, – возмущалась она, едва придя домой. – Я должна мыть за ним посуду и приносить ему чай».
«Генри И ничего не делает, – говорила она разделочной доске, готовя нам ужин. – Он просто сидит, читает газеты да рявкает приказы».
– Генри И – расист, – бубнила она над палочками, держа обжаренную стручковую фасоль над миской с белым рисом. – Он постоянно твердит, что чернокожие на складе воруют, хотя у него нет никаких доказательств.
– Тогда почему он берет их на работу? – удивлялась я.
– Потому что они обходятся дешевле.
– Потому что он дешевка.
– Потому что он расист.
– Потому что он дешевка-расист.
Он всегда был только Генри И – не просто Генри, не просто И, но обе части имени вместе. Как будто он не был бы ее начальником, не будь он одновременно и Генри, и И.
На складе вместе с Ма-Ма работала одна женщина. Тоже китаянка, но старше, говорила Ма-Ма, и она была влюблена в Генри И.
– Разве он не старый? – удивлялась я.
– Старый, – подтверждала Ма-Ма. – Даже старше, чем эта женщина.
– Как же она может любить такого дряхлого старика? – не понимала я.
– Одиночество делает людей странными, – размышляла Ма-Ма вслух, словно сама с собой.
Я тоже была одинока, но я бы ни за что, казалось мне, не влюбилась в расиста, да еще морщинистого.
С того дня и впредь я начала думать об этой женщине как об Ай-А-И – Тетушке Любви.
Однажды в субботу жара была такая, что Ма-Ма получила разрешение привести меня к себе на работу. Она не хотела, чтобы я целый день парилась в нашей крохотной квартирке. По словам Ма-Ма, в окне складского офиса был маленький кондиционер. Однако она делила этот офис с Ай-А-И и Генри И, так что я должна была вести себя послушно и тихо. Я кивнула с невозмутимым видом и постаралась скрыть досаду на то, что придется лишиться целого дня свободы, полного книг, телевизора и не нагруженного ничьими заботами, кроме моих собственных.
В первое утро, когда я поехала на склад вместе с Ма-Ма, она вывела меня из метро на станции «Канал-стрит», которую я прежде никогда не видела. Это был противоположный конец Чайнатауна. Там повсюду были китайские надписи, но, в отличие от Восточного Бродвея, китайцев было не так много. Зато там было много белых, которые выглядели как‑то не так, как обычно, хотя мне потребовалось несколько минут, чтобы разобраться почему. Наконец я пришла к выводу, что, должно быть, все эти люди были не из Нью-Йорка, потому что они были толще, неуклюжее, радостнее ньюйоркцев. Еще они были одеты так, словно подражали персонажам из фильмов, действие которых происходило в Нью-Йорке. Казалось, что им неудобно в такой одежде, что они не привыкли носить эти вещи – либо сплошь черные, либо слишком уж яркие и явно не предназначенные для того, чтобы объединять их в одном наряде, тем более на этих людях, которые их на себя напялили.
Мы продолжали путь, и постепенно эти взволнованные, корпулентные белые люди стали попадаться все реже, и толпа снова стала нормальной – состоящей из жилистых ньюйоркцев в поношенной одежде и с изнуренными лицами. Окрестности начали напоминать мне Бруклин: хотя на этих улицах размещались склады, они тоже были покрыты граффити.
Ма-Ма замедлила шаг у одного из складов, и я увидела, что его дверь приподнята над землей – этакий большой левитирующий рот, открытый прямо напротив задницы грузовика, припаркованного перед ним. Мы поднялись по лестнице, ведущей нас прямо в этот рот. Несколько мужчин, чернокожие и латиносы, собрались в здании склада; одни поднимали и перемещали коробки, другие сидели без дела. Форму они не носили, но одежда их была похожей: черные футболки, джинсы в пятнах, рыжие ботинки. Они тепло поздоровались с нами и, похоже, откуда‑то знали, как меня зовут, но я их дичилась. К тому времени я уже научилась остерегаться всех незнакомых мужчин, особенно тех, которые не были китайцами, как и учил меня Ба-Ба. Но Ма-Ма, казалось, чувствовала себя рядом с ними свободно, а надо сказать, что она уже давно почти нигде не чувствовала себя свободно. Это побудило меня торопливо, стеснительно улыбнуться краешками губ перед тем, как Ма-Ма повела меня к лестнице в дальнем конце большого складского помещения.
Лестниц оказалось много, и пока мы по ним поднимались, я почувствовала, что рука Ма-Ма снова напряглась. Лестница выплюнула нас на очередной этаж склада. Мы проходили мимо одного темного стеллажа за другим и, наконец, добрались до офиса, который выглядел как очередной складской зал; яркие трубки светильников свисали с потолка лишь чуть ниже металлических труб.
На полу в сторону ржавых широких окон тянулись два ряда столов. На каждом столе высились стопки документов и стояло по одному слабенькому компьютеру. Столешницы были сбиты из настолько грубо оструганных досок, что при одном взгляде на них руку саднило, как будто я уже засадила занозу.
Мы с Ма-Ма пришли последними. На ближайшем к входной двери стуле сидела женщина, которая, как я поняла, и была Ай-А-И. При взгляде на нее из запасников моей памяти вынырнула история с «лицом как блин». Она посмотрела на нас без улыбки и отвернулась к своему компьютеру. На лице у нее было такое серьезное и сосредоточенное выражение, что, если бы она не моргала, я приняла бы ее за манекен. Еще она делала вид, что у нее Очень Важная Работа, хоть я и знала, что этого быть никак не может, поскольку делала она то же, что и Ма-Ма.
Рядом с ней, отделенный широкими и высокими стопками бумаг, многие из которых уже сморщились и пожелтели, сидел Е-Е. На самом деле его звали не Е-Е, не совсем так, но прошло столько времени с тех пор, как я в последний раз видела Е-Е, что он начал мерещиться мне повсюду: в метро – поедающий «лунный пирог» (юэбин); в ресторане – протирающий столы; на тротуаре – идущий рядом с женщиной, которая не была Най-Най.