Глава 19Мэрилин
Я начала часто заговаривать о домашних любимцах. Часто размышляла о том, каково было бы иметь союзника, который всегда на твоей стороне. Кого‑то, кто бы смотрел на меня, и замечал меня, и радовался моему возвращению домой. Кого‑то, кому бы не нужны были мои советы, кого‑то, кто бы просто был рядом.
В пятом классе у меня была подруга, у которой был хомячок. Однажды утром перед уроками она выставила его клетку на солнце, чтобы он немного загорел – у него, по ее словам, было слишком белое пузико. Но по возвращении домой она обнаружила его неподвижно лежащим на дне клетки рядом с колесом. Она сказала, что открыла дверцу и протянула руку, чтобы разбудить его, но он был твердым, как камень.
– Ну, у тебя хотя бы какое‑то время был любимец, – вздохнула я, когда она рассказала об этом. – Мне всегда кого‑нибудь хотелось, но единственный раз, когда я попросила об этом, родители сказали, что они и меня‑то не могут прокормить.
– Родители тебя не кормят?!
В этот момент я прикусила свои шелушащиеся губы. Я сказала вслух то, чего нельзя было говорить. Теперь нас депортируют – стоит только кому‑то прийти, чтобы выяснить, почему меня недостаточно хорошо кормят. Я поспешила продолжить, надеясь, что новые слова вытеснят мое недавнее откровение из головы подружки.
– Однажды в Китае за мной по дому бегали маленькие цыплятки, целая стайка. Но они не прожили дольше одного-двух дней.
Тут я вспомнила, как подбежала к картонной коробке на балконе Лао-Лао, вернувшись из школы. И образы замелькали передо мной, как наяву. Три маленьких неподвижных пушистых комочка, желтые перышки, потускневшие и побуревшие. Крохотные веки с розово-коричневой кожицей, не желавшие подниматься, как бы сильно я ни трясла коробку. Теплые слезы, заливающие коробку, перышки, клювики…
– Они умерли, – сказала я. – А еще был маленький кролик, такой хорошенький и беленький, с черными пятнами вокруг глаз. Кролик… – Я на миг умолкла, позволяя вскипеть этому воспоминанию. – Он пропал. Мы с Да-Цзю-Цзю пришли домой, а его нет. Но через пару дней я завернула за угол нашего дома, и там на улице сидел человек, продававший шкурки всевозможных животных. Одна из шкурок была кроличьей, с черными пятнами вокруг глаз.
В ответ моя подруга заявила:
– Китайцы такие странные!
Она тоже была китаянкой, но не такой китаянкой, как я. Как часто в своей жизни я возвращалась домой и обнаруживала, что чего‑то недосчиталась! Похоже, она ничего не знала о такой китайской жизни.
Это случилось прямо в следующее воскресенье. Я взяла с собой в машину Лао Джима, а потом и в «Макдоналдс» библиотечную книгу, которую тогда читала и от которой не могла оторваться, – о девочке примерно моего возраста, ставшей владелицей выводка котят. Каждого котенка она назвала в честь какой‑нибудь голливудской звезды – например, Одри Хепберн или Вивьен Ли. Лао Джим спросил меня об этой книге, жуя свой гамбургер.
– Ты любишь кошек?
– Да, я хотела бы питомца, все равно какого, кошку, собаку, даже можно кролика или мышку.
– Тебе хотелось бы иметь кошку? – Лао Джим не смотрел на моих родителей, задавая мне этот вопрос. Он сосредоточил взгляд на мне, и я, не медля ни секунды, закивала и кивала до тех пор, пока все у меня перед глазами не начало дрожать.
– У нас нет места для…
– Мы не можем себе позволить кормить…
Торопливые возражения Ма-Ма и Ба-Ба наложились друг на друга.
Лао Джим по-прежнему не отводил от меня глаз, и меня, против обыкновения, это не смущало.
– У моей сестры есть кошка. Она бы идеально тебе подошла. Могу привезти ее на следующей неделе. – Потом, поглядев на Ма-Ма и Ба-Ба, он добавил: – Мы можем купить для нее еду. А если вы не уживетесь, сможете вернуть ее нам.
После этого время ползло томительно, точно ледник. Я нашла в библиотеке семь книг, обещавших научить меня ухаживать за кошкой. Но едва начав читать, поняла, что не смогу сделать ничего подобного. Зачем они рекомендуют, например, покупать кошке лежанки и игрушки, недоумевала я, если никто не может себе позволить их купить?
Единственное, на что можно было надеяться, это на ценные находки вдоль тротуаров. Приближения дней шопинга в этот раз я ждала с бо́льшим нетерпением, чем обычно. Каждый раз моя миссия оканчивалась неудачей, но я всегда приходила домой с ощущением, что в следующий раз мне повезет.
Пока же я довольствовалась тем, что таскала из ванной комнаты ватные палочки из запасов наших соседей и склеивала их друг с другом скотчем, мастеря импровизированные кошачьи игрушки. Я надеялась, что этого будет достаточно для Мэрилин – именно так я решила ее назвать, в честь Мэрилин Монро, которая, как говорил мне Ба-Ба, была самой красивой кинозвездой во всем Голливуде. Однажды он показал мне ее фотографию, и при виде идеальной белизны ее кожи меня охватило благоговение.
Пусть я ее еще не видела, но уже знала, что моя кошка будет самой красивой на свете.
Когда решающий день наконец настал, я проснулась в восемь утра с ощущением, что мой живот весь состоит из петель и узлов. Никогда раньше я так рано не просыпалась и впервые с радостью заняла себя просмотром утренних мультфильмов. Хотя мне очень хотелось узнать, почему вокруг них поднимают столько шума, я поймала себя на том, что вообще не понимаю, что̀ смотрю. Сценки, разворачивавшиеся передо мной на экране, словно проходили сквозь мои глазные яблоки и сразу вылетали из затылка. Единственное, о чем я могла думать, – это о том, как медленно идет время, как много показывают рекламных роликов игрушек, до которых мне больше не было дела.
Звуки работающего телевизора проникали сквозь занавеску, разделявшую наши комнаты, и Ма-Ма с Ба-Ба тоже встали, дивясь тому, что я уже не сплю. Ба-Ба всегда высказывался в том духе, что моя сонливость по утрам и, наоборот, прилив энергии ближе к ночи зао чэнь бу ци, вань шан бу шуй[77]. Он повторял это вне зависимости от того, насколько хорошо я заправляла постель и убирала комнаты, даже когда я вставала по утрам задолго до уроков, чтобы все это сделать. В тех немногих случаях, когда я признавалась Ма-Ма, как больно ранит меня Ба-Ба своими словами, она советовала мне не воспринимать это так близко к сердцу и так серьезно. В конце концов, говорила она, Ба-Ба всегда защищает свое горячее сердце холодными словами.
Что бы я ни делала, как бы усердно ни трудилась, голос Ба-Ба вечно исходил из его головы и вольготно располагался в моей, напоминая мне, что я мало на что способна, кроме как в итоге «угробиться», а Ма-Ма, казалось, этого не замечала. Я не знала, что значит «угробиться», во всяком случае, не до конца понимала это слово, но оно вызывало в моем воображении картину, как я барахтаюсь под нарастающими серо-синими волнами, борясь за свою жизнь, несмотря на то что у меня никогда не было возможности научиться плавать.
Однако тем утром Ба-Ба просто ничего не сказал. Это была краткая передышка, и я смаковала ее как могла.
Когда перевалило за полдень, я уже слонялась по дому из угла в угол, время от времени прилипая к окну крохотной лоджии. Заметив знакомый «таункар», заворачивавший за угол, и тут же увидев мысленным взором серую потолочную ткань, колыхающуюся в такт движению колес, я вылетела в коридор и на улицу, распахнув обе входные двери.
В тот день Лао Джим привез с собой свою сестру, монахиню. У него было три сестры. Они жили все вместе в бруклинском доме, том же самом, где выросли. Он говорил, что все его сестры были монахинями; я хорошо это помню, хотя у меня не сохранилось никаких воспоминаний о том, кем работал сам Лао Джим до пенсии. Может быть, я это помню, потому что опасалась однажды встретиться с его сестрами и обнаружить, что они – те самые чудовища в черной ткани, которых я видела пятью годами раньше в пекинском аэропорту.
Когда Лао Джим и его сестра вышли из машины, для меня было истинным облегчением увидеть, что она одета в почти нормальную одежду. Я разглядела ее округлое полное лицо, а когда она подошла ближе, отметила, что глаза у нее не голубые, а грязновато-карие, как у Лао Джима. Лао Джим достал с заднего сиденья клетку-переноску. Я сперва удивилась, что они просто не выпустили Мэрилин или не надели на нее шлейку, но потом сообразила, что знать не знаю, что люди делают с кошками, и уж тем более – что делают с ними белые люди.
– Ма-Ма! Ба-Ба! Куай лай я![78]
Мне даже не верилось, что родители ведут себя так, как будто сегодня самый обычный день. Мы ведь встречали нового члена семьи – ничто отныне не будет прежним.
Ба-Ба и Ма-Ма ждали в коридоре, пока Лао Джим и его сестра пройдут в прихожую, а оттуда в наше жилище. Еще утром я расставила в кухне складные стулья, чтобы всем было куда сесть. Интересно, кошке нужен отдельный стул? Я думала об этом целую секунду, прежде чем поняла, что она будет просто сидеть у меня на коленях.
Лао Джим, кряхтя, опустился на диван и поставил переноску на пол. Я заглянула в нее, и меня встретили мельтешение черных, белых и бежевых пятен меха и горящие круглые глаза. Сестра Лао Джима наклонилась над переноской. Она была худой и двигалась так легко, словно весь груз ее старения взял на себя Лао Джим. Она убрала два металлических засова на дверце в передней части клетки, и потом – очень нескоро – оттуда вышла моя Мэрилин.
Она оказалась худеньким маленьким созданием. Сквозь черный мех ее шубки проглядывали тонкие выступы ребер. Кошка сделала пару шагов по прямой и с сомнением воззрилась на меня. Ее мордочка представляла собой коллаж красок: совершенно черная с одной стороны, вихрь белого и бежевого – с другой. Глаза у нее были темные, полные таинственного разума. Взмахнув длинным черным хвостом, она подошла ко мне и потерлась головой о мою щиколотку, оставив на джинсах пару черных шерстинок. Потом Мэрилин изучила Ма-Ма, которая уставилась на кошку с не меньшим подозрением. Я поняла по взгляду Ма-Ма: ей не понравилось, что Мэрилин в основном была черной, с асимметричной мордочкой. К этому времени я уже далеко отошла от китайской культуры, но даже мне было известно, что такая асимметрия, такая темнота считались очень дурным предзнаменованием.