– Ты ей нравишься, – улыбнулся Лао Джим.
К тому времени как Мэрилин добралась до Ба-Ба, мне стало ясно, что он для себя все решил.
– Должно быть, они взяли эту кошку с улицы, – проронил Ба-Ба мягким тоном на китайском, продолжая все так же улыбаться, чтобы ничто не выдало смысла его речи. – Посмотри на нее. У нее вся морда асимметричная. Привести ее в наш дом – ужасно дурное предзнаменование. Мы не можем позволить себе такое проклятие.
Ма-Ма кивнула, продолжая улыбаться Лао Джиму, а мое сердце рассыпалось в прах. Однако мне, должно быть, удалось этого не показать, потому что сестра Лао Джима заговорила со мной тихим голосом, поджимая губы.
– Я так понимаю, что это ты будешь заботиться о… Мэрилин, верно?
Я серьезно кивнула.
– Ну, тогда давай я расскажу, что тебе надо будет делать.
Она рассказывала мне и о кошачьем туалете, и о кошачьей еде, а я пыталась сосредоточиться, смаргивая слезы. Как мало я могла сделать, чтобы помешать родителям совершить неизбежное!
– Вы будете приезжать навещать ее? – спросила я.
Родители не стали бы терять лицо и вышвыривать Мэрилин на улицу, если бы Лао Джим и его сестра собирались снова приехать к нам.
– Только если ты захочешь, дорогая. Теперь это ее дом.
Я посмотрела на Мэрилин, которая начала умываться, разлегшись на полу.
Как это жестоко, что домом для нее он может оказаться так ненадолго!
Мэрилин оказалась еще более невероятной, чем ее рисовало мое воображение. В нашей гостиной был тонюсенький, узенький молдинг, выступавший из стены меньше чем в футе от потолка. Мэрилин могла запрыгнуть с пола на этот молдинг, один-единственный раз оттолкнувшись задними лапами. Потом она расхаживала по периметру, наблюдая за нами сверху. Еще она умела приносить мне игрушку из ватных палочек, хотя часто запрыгивала на молдинг, держа ее в пасти. Я смотрела, как она там ходит, иногда следуя за ней по комнате, надеясь, что она уронит игрушку мне в ладонь. Я ходила с задранной головой, пока у меня не начинала болеть шея, и тогда я опускала голову на некоторое время, а отдохнув, снова следила за ней взглядом.
Наша комната стала как‑то теплее с Мэрилин. Она не любила сидеть на коленях и никогда особенно не радовалась, завидев меня, но все же, как я и представляла, мне было приятно приходить домой к живому существу, которое предназначено только для меня. Я часами наблюдала, как она прыгает туда-сюда, разглядывая мышцы и косточки, проступавшие под ее шкуркой. Больше всего мне нравилось смотреть, как она ест. Однажды, когда у нас кончилась кошачья еда от Лао Джима, Ма-Ма купила самый дешевый сухой корм в магазине. Однако я всегда смешивала его с рисом и курицей, которые удавалось добыть. Опершись локтями о пол и положив подбородок на ладони, я смотрела, как Мэрилин хрустит твердыми кусочками, жуя сперва одной стороной пасти, потом другой. Это доставляло мне больше удовольствия, чем любая пища, которую я ела сама.
Моменты, когда я наблюдала за Мэрилин, были теми редкими мгновениями, когда я не беспокоилась о Ма-Ма, о ее проблемах с Ба-Ба, о нашей неминуемой депортации или о том, как мне попасть в Гарвард. Нет, когда я смотрела на Мэрилин, в мире были только я и она, маленькая девочка и ее первая настоящая питомица.
Ба-Ба невзлюбил Мэрилин с самого начала, а со временем его неприязнь лишь усиливалась. Мэрилин никогда не ласкалась, а это противоречило представлениям Ба-Ба о том, что следует делать кошке. Однажды вечером Ба-Ба усадил Мэрилин себе на колени, но, взмахнув хвостом, она спрыгнула на пол. Это был ее фирменный жест, к которому я уже привыкла. Но Ба-Ба никогда не отказывался от задуманного. Он снова ухватил ее, но после нового взмаха хвостом Мэрилин была такова. Когда Ба-Ба сцапал ее в третий раз, она зашипела на него и сбежала под диван. Из-под пятнистой ткани остался виден только ее хвост, раздраженно хлеставший по полу. Это еще больше разозлило Ба-Ба. Он вышел из комнаты, и я затаила дыхание, надеясь, что он пошел прогуляться, но понимая, что вряд ли это так. Он вернулся спустя всего пару секунд, держа в руке метлу. Мы нашли ее в один из дней шопинга; ее ручка была обтянута пластиком, который отшелушивался и прилипал к рукам мелкими чешуйками. Прутья на конце торчали во все стороны, из-за чего ею невозможно было собрать весь мусор на одном пятачке пола.
Ба-Ба сунул рабочий конец метлы под диван. Хвост Мэрилин исчез, и Ба-Ба сунул метлу еще глубже, шаря ею под диваном. Мэрилин вынырнула с другой стороны, и я ничего не сказала Ба-Ба, надеясь, что он этого не заметит. Я не знала, что он хочет с ней сделать, и в груди у меня было такое ощущение, будто ее зажало между двумя топорами-колунами.
Ба-Ба заметил черноту хвоста Мэрилин, как раз когда она пыталась скрыться на лоджии. Он вбежал туда за ней, держа в руке метлу, и захлопнул дверь.
– Перестань!
Мою просьбу он проигнорировал.
– Перестань, пожалуйста, Ба-Ба!
Я не пошла за ним на лоджию, а вместо этого подбежала к дивану, на котором застыла испуганная Ма-Ма.
С лоджии доносился только глухой стук метлы по полу, перемежаемый шипением Мэрилин и скрипом ее когтей по твердым половицам. Я зарылась лицом в грудь Ма-Ма и зажала уши руками. Ма-Ма крепко обняла меня, по-прежнему ничего не говоря. Впервые за долгое время я оказалась к ней достаточно близко, чтобы вдохнуть успокаивающий аромат мыла, исходящий от ее кожи.
Не знаю, как долго это длилось, но за это время я состарилась на десятилетия. В какой‑то момент под ударом метлы скрипнула, открываясь, дверь, и я увидела, как из-за угла между дверью и косяком появилась черная лапа Мэрилин. В один миг кошка выскочила оттуда и метнулась в гостиную, при каждом шаге оставляя на полу маленькие красные следы.
– У нее идет кровь… Ма-Ма, у нее идет кровь!
Глаза Ма-Ма обежали пол, а потом ее тело словно проснулось. К этому моменту Мэрилин забилась под мою кровать, и теперь Ба-Ба примеривался метлой к новой мишени.
Ма-Ма бросилась к нему, я – за ней по пятам. Когда она открыла рот, я оказалась не готова к тому пламени, которое вырвалось из ее глотки, к мощи ее голоса.
– Син ле ба, ни. Сян сяо хай цзы и ян![79]
Ма-Ма ухватилась за конец метлы, торчавший под мышкой у Ба-Ба, и вырвала ее у него. Ба-Ба развернулся, и я увидела, что у него в глазах загорелся дьявольский огонь – так мы с Ма-Ма называли выражение его глаз, когда он злился по-настоящему сильно. Я спрятала лицо в ладонях, боясь того, что он может сделать дальше, но зная при этом, что должна оставаться рядом и остановить его, если он направит свою ярость на Ма-Ма. Однако дьявольский огонь в мгновение ока мелькнул и погас. Ба-Ба выпустил из рук метлу и вышел из комнаты.
Я упала на пол, чтобы поискать под кроватью Мэрилин. Она сжалась в комок в углу, там, где моя кровать примыкала к стене – взъерошенный клубок из меха, костей и крови. Ма-Ма села на кровать, жестом велев мне подняться с пола.
– Она выйдет, когда почувствует себя в безопасности.
Я хотела было спросить, что это значит – чувствовать себя в безопасности, но каким‑то образом поняла, что и Ма-Ма, и Мэрилин нужно, чтобы я помолчала. Так мы и сидели: я – уставив глаза в пол, Ма-Ма – без кровинки в лице, погасшее пламя.
В тот вечер Ба-Ба долго не возвращался. Через некоторое время после его ухода, выждав, наверное, достаточно долго, чтобы понять, что он не собирается вернуться, прихватив метлу побольше, Мэрилин выглянула из-под кровати. Ма-Ма взяла мою бедную Мэрилин на руки, и я стала промокать ее окровавленные лапки ватными палочками, похищенными у наших соседей. В большинстве ранок кровь остановилась и запеклась, и узел в моем желудке наконец ослаб при виде того, как Мэрилин уплывает в сон на коленях Ма-Ма. Вот, оказывается, что было нужно, чтобы она стала ручной кошкой.
К тому времени, как мы стали ложиться спать, Ба-Ба все еще не вернулся. Но Мэрилин впервые забралась в постель вместе со мной, да так и осталась там, между моим туловищем и сгибом руки. Ма-Ма подоткнула нам обеим одеяло и поцеловала в лоб – и меня, и ее. У меня мелькнула мысль, что, как ни странно, это был первый за очень долгое время вечер, когда я почувствовала себя защищенной. А потом, успев только обнять и поцеловать Мэрилин, я уснула.
Глава 20Граффити
Новые занятия у Ма-Ма проходили по вечерам, поэтому она приходила домой очень поздно, когда Ба-Ба успевал уже давно приготовить и подать ужин. Когда Ма-Ма возвращалась, она от входной двери, даже не останавливаясь у нашей комнаты, сразу проходила по коридору прямо в кухню. А потом, щелкнув маленькой лампой, садилась заниматься.
Я ни разу не проводила столько времени наедине с Ба-Ба с тех пор, как он уехал из Китая, и с удивлением обнаружила, что нам по-прежнему доставляет удовольствие быть вместе. Он умел по-настоящему готовить только одно блюдо – яичницу с помидорами и кусочками лука-шалота. Это был рецепт, которого невозможно было избежать никому из тех, кто жил в Северном Китае. Обычно я стояла в кухне с Ба-Ба, пока он готовил, наблюдая, как он взбивает яйца, нарезает ломтиками помидоры, потом рубит лук и бросает все это в большую сковороду, которая была у нас общей с соседями. Мы болтали о людях, с которым он общался на работе, о том, как каждого из них занесло так далеко от дома. Потом я жаловалась на все поступки Кристины, моей новой подружки, которые меня раздражали, и на избалованную Джулию, которая каждый день после уроков покупала мороженое в клубничной вафельке в торговом автомате. Я знала это, потому что у меня появилось мазохистское хобби – идти вслед за ней после урока и каждый раз смотреть, как она бросает шестьдесят центов в прорезь для монет, а потом заливаться слюной, пока она ела это красивое лакомство, все в розовых и красных крапинках.
Проводить весь вечер, ничего не услышав о тревогах Ма-Ма, было приятно, но при этом странно. Я чувствовала себя виноватой, потому ч