Все это ничуть не мешало мне тосковать по дому, когда я оставалась ночевать у них. Именно перепалки между Фэн и ее матерью, замечания, закатывание глаз и тычки напоминали мне те более безопасные времена, когда мы с Ма-Ма всегда были рядом, бок о бок. И тогда я чувствовала себя сиротой, которую некому было ни любить, ни защищать.
Помимо внешности Ву А-И интересовала только одна тема: моя школьная успеваемость. Она донимала меня вопросами об оценках и после каждого ответа поворачивалась к Фэн и вопрошала:
– А ты так можешь, Фэн-Фэн? Ты так можешь?
Фэн никогда не отвечала.
Однако это не вызвало в ней неприязни ко мне. Ибо по самой сути своей Фэн была добра. Она ходила за мной по пятам, как цыпленок, безостановочно чирикая вопросы. Даже ждала меня у двери санузла, считая, сколько раз я успела сходить пописать.
Это усугубляло мои проблемы. Я никогда не могла какать в других туалетах – только у нас дома, в нашем общем для всей квартиры санузле, и даже там мне требовалось на это много времени. Я даже не пыталась облегчиться в школе или у Элейн, но воскресным утром, после второго сытого вечера у Ву А-И, я чувствовала себя отяжелевшей и близкой к взрыву. Фэн, разумеется, проводила меня к ванной и стала ждать снаружи. Она продолжала болтать и через дверь, поэтому я отдала своему занятию добрые пять минут, прежде чем сдаться и выйти.
Через некоторое время после завтрака Фэн с головой ушла в разговор с Ву А-И, и я подумала, что воспользуюсь этой передышкой, чтобы попытаться снова. Поначалу Фэн за мной не пошла. Но потом, спустя всего пару минут, забарабанила в дверь ванной, ругая меня за то, что я не сказала ей, куда иду.
– Я пошла бы с тобой, Цзи-Цзи, просто в следующий раз скажи мне!
Фэн взяла в привычку называть меня «старшей сестрой», но я чувствовала себя мартышкой у нее на поводке. Если бы у меня к этому моменту не висело на плечах и на шее тяжелое бремя, возможно, я бы порадовалась близости, на которой она с такой самоуверенностью настаивала. А так я ощущала лишь раздражение от того, что еще один человек из моего окружения смотрит мне в рот, требуя указаний. Еще один человек, которого я непременно подведу.
– Уходи. Я тут надолго.
– Да все нормально, Цзи-Цзи! Не торопись. Я подожду.
Это решило мою судьбу, и, совершив обязательные телодвижения вроде слива воды и мытья рук, я открыла дверь и обнаружила за ней Фэн, сидевшую на полу со скрещенными ногами.
– И вовсе это было не долго, Цзи-Цзи! Чем теперь хочешь заняться?
Она убежала в кухню, чтобы объявить Ву А-И, что мы будем играть в китайские шашки, а после этого я услышала ее шепот:
– Ма-Ма, тебе не кажется, что Цзи-Цзи съела что‑то несвежее? Я беспокоюсь. Она часто ходит в туалет. Может быть, надо дать ей лекарство?
Когда Фэн вернулась в комнату, я ничего не сказала, сделав вид, что не слышала ее слов, что меня не пучит, что я не тоскую по дому, что я не изнурена до последней степени. Мы расставили шашки. Чтобы компенсировать все, что я не могла ей дать, я уступила Фэн красные – цвет счастья и процветания в нашей культуре.
После поездки к Ву А-И я стала упрашивать Ба-Ба позволить мне оставаться в выходные с ним. Я могу даже сидеть дома, говорила я, если он не хочет, чтобы я ездила с ним в больницу. Я могу сама о себе заботиться – это совсем не тяжело. И к тому же буду не одна, не совсем одна, потому что дома есть Мэрилин.
Брови Ба-Ба съехались друг к другу, и он приоткрыл рот, медленно, как делал всегда, когда был вынужден говорить о том, что давно откладывал.
– Кстати, насчет Мэрилин…
В этот момент я поняла, что то, чего я страшилась не один месяц, наконец приближается, что время Мэрилин истекает. Я должна была остановить Ба-Ба прежде, чем он это скажет. Потому что, если он этого не скажет, может быть, это не станет реальностью.
– Хао дэ[81], хао дэ! Я побуду у кого‑нибудь в эти выходные, но, пожалуйста, позаботься о Мэрилин, пока меня не будет!
Я надеялась, что Ба-Ба согласится на это мое условие: пусть отсылает меня прочь по выходным, если просто еще какое‑то время потерпит дома Мэрилин.
Мне казалось, что моя уловка сработала. Ба-Ба больше не поднимал этот вопрос, и в пятницу меня должны были отправить к кому‑то в гости. Но просто на всякий случай я начала каждый вечер отдавать Мэрилин чуточку больше своей собственной еды.
Дом Лин А-И был самым бедным из всех. Как и Ву А-И, она была новой подругой Ма-Ма, сведя с ней знакомство в колледже. Я даже не помню, где она жила, помню только, что где‑то далеко от Манхэттена, потому что туда пришлось долго добираться на метро.
Жила Лин А-И в квартирке на первом этаже. Эта квартира своими жужжащими лампами с искусственным и таким ярким светом, что у меня моментально разболелась голова, напомнила мне больничные коридоры. Насколько я могла понять, это означало, что семья Лин А-И очень бедная, может быть, даже такая же безденежная, как и наша.
Мы с Ма-Ма и Ба-Ба едва не поселились в такой полуподвальной квартире. Придя смотреть ее, мы увидели сплошь серые стены и трубы, которые лязгали и грохотали. Там была только одна маленькая раковина и настольная плитка – как та, которую мы использовали для приготовления рагу во дворе у Лао-Лао. Ма-Ма говорила: зато в этом районе хорошая общественная школа, «это того стоит», но я ответила, что этого ничего не стоит, и на том вопрос был закрыт.
Дом Лин А-И был не так плох, как та квартира; стены в нем были побелены, и на виду оставалась только пара-тройка таких же белых труб, но это все равно был полуподвал. К тому же вряд ли в этом районе имелась хорошая школа, потому что на всех дверях и окнах были решетки. Он напомнил мне район, где мы жили, когда только‑только прибыли в Америку, то самое место, которое дало мне понять, что мы – «чинки», на которых будут бросаться собаки, а их хозяева в это время будут стоять в стороне и посмеиваться.
У Лин А-И был сын, которого звали Тином, того же возраста, что и Фэн. Он считал меня скучной и не ходил за мной хвостом, чему я была только рада. Его дружелюбное равнодушие было для меня тем же, чем распахнутое настежь окно в душный летний день.
Единственное время, которое мы с Тином провели вместе, – это когда Лин А-И повела нас в библиотеку. Хотя раньше я с Лин А-И не встречалась, Ма-Ма рассказывала ей, что я очень люблю читать и никогда не чувствую одиночества, если у меня есть под рукой книжка. Поэтому перед моим приездом Лин А-И разузнала, где находится ближайшая к ее дому библиотека. Она хоть и была ближайшей, все равно оказалась довольно далеко, так что, когда Лин А-И забрала меня, мы втроем пошли искать библиотеку, сворачивая то на одну улицу, то на другую; Тин бежал впереди и без умолку болтал о своих играх и игрушках, в то время как Лин А-И расспрашивала меня о школе и о предстоящей аттестации[82]. Такого внимания к себе я не ощущала с тех пор, как Ба-Ба уехал из Китая. Мне было приятно, но при этом несколько неуютно, словно я веду себя слишком эгоистично, говорю слишком много. Но потом мы пришли в библиотеку, и я побежала вперед, как прежде Тин, хватая одну книжку за другой и набрав восемь изданий из серии «Клуба нянь» – мой личный рекорд.
Когда мы вернулись в полуподвальную квартиру Лин А-И, я узнала, что у меня впервые в жизни будет своя отдельная комната. Ее квартира была вытянутой, длинной, на манер железнодорожного вагона, как и наша, только этой семье не приходилось ни с кем ее делить. В передней части располагалась кухня, служившая заодно столовой и гостиной. Это была единственная комната с окном – маленьким, пыльным, у самого верха стены. Дальше была комната Тина, которой предстояло стать моей на время пребывания у Лин А-И, поскольку Тин собирался ночевать в спальне родителей. Рядом с ней был санузел, а дальше спальня взрослых. Я была так очарована мыслью о своей собственной комнате, что почти не давала себе труда заглянуть в другие помещения, игнорируя даже ванную комнату, мое привычное безопасное убежище. Моя комната была скудно обставленной, с однообразно белыми стенами, с полноразмерной кроватью и табуретом, который заодно играл роль тумбочки. Кому угодно другому она напомнила бы стерильную смотровую в больнице, но для меня это был сущий рай. Едва увидев ее, я нырнула в эту гигантскую постель с ее зефирным уютным одеялом и начала одну за другой проглатывать книги, не встав с места до тех пор, пока не позвали ужинать.
Ужин был горячим и вкусным, на столе стояло множество блюд, похожих на те, что готовила Ма-Ма: жареный перец-колокольчик, тофу с зеленым луком, пышные белые булочки, напомнившие мне постель, которая меня ожидала. Муж Лин А-И редко заговаривал со мной, но у него было доброе лицо и он улыбался всякий раз, стоило мне на него взглянуть. Тин, похоже, умеренно порадовался тому, что в доме появился новый человек, возбужденно разговаривая со мной и родителями о школе, библиотеке и своих друзьях. Что до Лин А-И, она была сама любовь, заботилась о том, чтобы досыта накормить меня, и спросила, не хочу ли я пойти с ней в магазин, чтобы купить белое платье, которое требовалось для праздника по случаю окончания начальной школы.
За этим скрипучим столом под мерцающими лампами и крохотным пыльным окошком меня впервые за долгое время посетило ощущение сытости и наполненности. Мир за дверью оставался прежним – с Ма-Ма на больничной койке, ожидавшей своей неведомой судьбы, с Ба-Ба, пропадающим неизвестно где, неизвестно с кем. Но в этом полуподвале ниже уровня тротуара для меня вдруг все изменилось. Для разнообразия мне было позволено занять какое‑то место.
Лин А-И отказалась от моего предложения помыть посуду после ужина, поэтому я вернулась в свою комнату к своему книжному марафону. Я начала читать, лежа поверх одеяла, но забралась под него после того, как Лин А-И пришла пожелать мне спокойной ночи. Я сползала на подушках все ниже и ниже, пока не соскользнула в сон с открытой книгой на лице и продолжавшими жужжать лампами над головой.