При этом воспоминании я зажмурилась, чтобы отключиться от образа угловатого хирурга, вскрывающего живот Ма-Ма одним из тех похожих на скальпели ножей, которые иногда приносил в класс мистер Кейн для уроков труда. В этом видении его танцующие пальцы были облачены в балетные пачки.
Я не смотрела в ту сторону, когда доктор снова вышел из-за угла. Ну вот, опять напортачила! Более того, я уже довольно долгое время не заглядывала в тот коридор, потому что Лин А-И принялась расспрашивать меня о моей книге и я изо всех сил старалась припомнить все, что прочла за последние пару часов.
Только когда Ба-Ба встал, я обратила внимание на худую фигуру в голубом. Стряхнув руку Лин А-И, которая вознамерилась было придержать меня, я последовала по пятам за Ба-Ба.
На враче была голубая шапочка, его нос и рот прикрывала голубая маска, совсем как та, которую надевала Ма-Ма, когда ездила на велосипеде в Китае. Под маской нос и рот образовали горный хребет, создававший непроходимую преграду между западом и востоком его лица. Когда он быстрым взмахом руки снял с себя маску, я впервые заметила, что у него тонкие губы, которые были в одних местах краснее, чем в других. Он впивался в них зубами во время операции, представилось мне, пока его руки танцевали со скальпелем.
– Операция прошла хорошо, – заговорил он прямо на ходу, по-доброму, но не снижая темп.
Я как раз только что прочитала, что Чарльзу Диккенсу платили сдельно, за каждое новое продолжение. Это внесло свой вклад в создание цветистой и пространной прозы, в которую я только‑только начинала влюбляться. Этот врач, вдруг пришло мне в голову, не сумел бы прокормить себя, будь он писателем Викторианской эпохи.
– Рака не было.
И впервые за весь день я сумела собрать в кучку свои мысли. Заметила новое ощущение в животе – облегчение? Радость? Да, и то, и другое, но еще – голод. Мы с Ба-Ба за весь день ни разу не подумали о еде, но Лин А-И принесла с собой домашние булочки, и я сама почувствовала, как извиваюсь, подбираясь к стоявшей рядом с ней сумке.
– Но нам пришлось удалить желчный пузырь и значительную часть печени, так что ей придется быть осторожнее с жирными продуктами и спиртным…
У Ма-Ма была аллергия на спиртное. Даже от пары капель у нее начиналась крапивница. Неужели он этого не знает? Я задумалась: следует ли нам пугаться из-за того, что маму вскрыл и зашил обратно врач, который не знал о ней даже этого? Я поискала на лице Ба-Ба признаки гнева, но нашла лишь облегчение.
– Вероятно, вы вскоре с ней увидитесь. Мы дадим вам знать, когда она будет к этому готова. У вас есть вопросы?
Мне не надо было поворачиваться к Ба-Ба, чтобы понять, что вопросов у него не будет. В Америке он год от года задавал все меньше и меньше вопросов. Каким‑то образом, покинув Китай, Ба-Ба стал в большей степени китайцем, начав усваивать дурацкие идеи нашего правительства о том, что задавать вопросы – это якобы плохо и неуважительно. Он соответствовал тому, что Америка ожидала от нас: стал смирным, робким. Он даже начал внушать мне, как важно держать голову опущенной, не задавать никаких вопросов, не привлекать внимания, по всей видимости, забыв, что в Китае учил меня прямо противоположному.
Накануне вечером я смотрела, как Ба-Ба вытаскивает из-под нашей кровати коричневый портфель. У Е-Е был похожий портфель, так что, даже если не принимать в расчет привычку Ба-Ба доставать его из-под кровати каждый вечер, мне не нужно было заглядывать внутрь, чтобы понять, каково его содержимое. В этом портфеле содержалась вся наша жизнь: наши свидетельства о рождении; свидетельство о браке Ма-Ма и Ба-Ба с фотографией их двадцатичетырехлетних, неузнаваемых и молодых, с лицами, светящимися надеждой; наши три паспорта в обложках, которые так и остались жесткими и негнущимися, потому что каждым из них воспользовались лишь однажды; и, наконец, стопки наличных, которые Ба-Ба вечерами считал и пересчитывал, а потом перевязывал резинками, снятыми с пучков зеленого лука.
Вечером накануне операции Ба-Ба с особым тщанием выровнял купюры – в основном пятерки и десятки, частично двадцатки, – прежде чем отделить от них увесистую пачку и вложить в мятый коричневый конверт из Китая.
Теперь, стоя перед доктором с танцующими руками и горой посреди лица, Ба-Ба сунул руку глубоко в карман брюк и вынул оттуда конверт. Ба-Ба уже говорил мне, что они с Ма-Ма собирались отдать врачу целых пятьсот долларов наших сбережений.
– Это действительно необходимо? – уточнила я.
– Нам больше нечего дать, – ответил он.
Ба-Ба протянул подношение врачу обеими руками и с небольшим, еле заметным поклоном.
– Благодарю вас, доктор, за то, что спасли мою жену. Мы небогаты… и если бы не вы… кто знает…
Прежде Ба-Ба никогда за словом в карман не лез. Врач улыбнулся:
– Бросьте, пустяки какие!
Его льдисто-голубые глаза излучали тепло. Но потом он взял конверт – небрежно, всего одной рукой, как будто в нем лежали жалкие гроши, а не наши жизненные сбережения – и зашагал дальше по коридору.
Ба-Ба и Ма-Ма еще предстояло с ним встречаться, но для меня это воспоминание о нем стало последним. За минувшие годы я позабыла его имя и цвет волос, но никогда не забуду – никогда не смогла бы забыть – святого, который осенил своей благодатью больницу Св. Винсента; хирурга, который взял с нас всего пятьсот долларов за то, что спас жизнь Ма-Ма.
Мы вернулись на металлические стулья и продолжали сидеть там, пока медсестра-азиатка не поманила нас жестом за собой. Ву А-И и Лин А-И внутрь не пустили, но им все равно пора было разъезжаться по домам. Мы попрощались, а я особо позаботилась о том, чтобы не выпустить из рук сумку с домашними булочками Лин А-И.
Потом мы последовали за медсестрой, которая едва удостоила нас взглядом. Недовольство было написано у нее на лице. В тот момент я ничего такого не подумала, разве только что она – богатая медсестра, а мы – бедняки. Лишь впоследствии я набралась достаточно жизненного опыта, чтобы задаться вопросом: не потому ли она так к нам отнеслась, что ей дали задание заниматься нами только по одной причине – из-за нашей общей расы?
Когда мы повернули в коридор, в котором еще раньше исчез хирург с танцующими руками, я увидела двери, над которыми крупными буквами было написано: ОТДЕЛЕНИЕ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ. Это название показалось мне многообещающим. Интенсивная терапия – это, в конце концов, звучало лучше и значительнее, чем какое‑нибудь обычное отделение. И когда мы прошли в эти двери, открывавшиеся в обе стороны, поворачиваясь на свободных писклявых петлях, я увидела, что помещения за ними совсем другие. Коридор был намного у`же, и вместо окон, глядевших в небо, были другие окна, выходившие в коридор, так что мы могли заглянуть в каждую из палат, проходя мимо. И хотя в каждой палате стояло только по одной койке, они были ненамного меньше, чем та, в которой раньше лежала Ма-Ма. Остальное пространство было заполнено аппаратурой: кабелями и механизмами, трубками и экранами. Бо́льшая часть палат в начале коридора пустовала, и я щурилась каждый раз, как мы проходили мимо очередного окна. Я не хотела увидеть на этих койках людей, пристегнутых к машинам и проткнутых иглами. Еще меньше я хотела увидеть такой Ма-Ма.
Однако потом я с облегчением увидела, что фигурки в палатах, что были заняты, не имели отношения к Ма-Ма: они были какие‑то маленькие, старые, сморщенные. Но потом я дошла до окна, выходившего в шестую по счету занятую палату, и осознала, что это всего лишь оптическая иллюзия. Ибо за ним была Ма-Ма – тоже маленькая, старая, сморщенная. Как я и боялась, к ней была подключена масса разных штук, трубок и экранов, словно она была аккумулятором для всего этого капающего и попискивающего.
Я задержала дыхание, когда мы толкнули дверь, не зная, безопасно ли там дышать, не зная, полностью ли ее заштопали. Не надо ли нам переодеться в голубую форму, которую носили врачи? Я видела, как люди делали это в телесериалах. Но наверняка медсестра, как бы мы ее ни раздражали, сказала бы нам об этом, верно?
Ма-Ма еще не очнулась. Она ведь очнется, правда?
Ба-Ба обменялся с медсестрой парой английских слов и подошел к койке, как раз когда я собиралась пристроиться на стул, придвинутый к противоположной стене. Мы что, должны ее разбудить? Я подбежала к Ба-Ба.
– Нэн тин цзянь ма?[84]
Глаза Ма-Ма оставались закрытыми, она шевелила только губами. Ее голова чуть повернулась в сторону, не отрываясь от подушки.
– Чжэнь тао янь[85]. Хай бу кай ши[86]. Дэн дуо чан ши цзянь лэ![87]
Она думала, что операция еще не началась, что она весь день ее ждет.
Ба-Ба молчал, но я рассудила, что кому‑то из нас следует заверить Ма-Ма, что операция уже состоялась, что она прошла успешно.
– Ма-Ма! Ши ву[88], Ван Цянь.
– Ван Цянь? – При звуках моего имени Ма-Ма чуть сдвинула голову к центру подушки.
– Ма-Ма, шоу шу и цзинь ван лэ[89]. Мэй ши лэ![90]
Ма-Ма не ответила. Она снова уснула.
Мы повернулись к невозмутимой медсестре.
– Она еще под анестезией. Следующие несколько часов она будет проваливаться в дремоту, но со временем выйдет из нее.
Я понятия не имела, что значит «анестезия». И судя по виду Ба-Ба, он тоже знал это не до конца. Но эти слова так уверенно и резко выпрыгнули изо рта медсестры, одно за другим, что мы не осмелились переспрашивать.
Держи голову пониже и не задавай никаких вопросов. Полагаю, это новое правило следовало применять и при общении с другими азиатами.