лю-ман[97]. У этого понятия нет точного лингвистического эквивалента в английском языке, хотя человеческих эквивалентов в Америке попадалось много. В примерном переводе это слово означает нечто среднее между негодяем, извращенцем и «крипом». Эта характеристика отлично подходила мистеру Кейну, но, несмотря на это, я терпеть не могла так его называть, потому что не раз случались моменты, когда он казался мне всего лишь одиноким ребенком, таким же, как я.
Когда я ничего не ответила, мистер Кейн испустил вздох, который у него всегда предшествовал снисходительным попрекам.
– Ты не присутствовала по крайней мере на половине мероприятий, посвященных выпускной неделе, Цянь. Я знаю, я проверял. Ты должна участвовать! Мне не хочется этого говорить, но я скажу ради твоего же собственного блага: если ты не будешь участвовать, если ты не будешь хвататься за каждую возможность, то ничего не добьешься в жизни. Ты меня слышишь? Пусть это будет моим напутствием тебе.
Не знаю почему – ведь как‑то мне удалось продержаться весь этот год с мистером Кейном, – но в тот момент я почувствовала, как мое горло сжалось и к нему подкатил ком. Все запахи предыдущей недели разом вернулись ко мне – и все эти иглы, и банки, и упаковки лекарств, и мешки с дорогущей водой, и крохотная Ма-Ма, и многочисленные трубки, выходящие из нее. Я быстро заморгала и отвела взгляд. Потом проскрипела неловкое «спасибо», прежде чем улизнуть со двора в школу и скрыться в туалете, где просочилась в кабинку и оросила лиф своего «свадебного» платья слезами.
Церемония вышла длинной и «ароматной». В нашей школе не было кондиционеров, да и вентиляция была слабовата. Окон в столовой явно оказалось недостаточно, чтобы охлаждать закованные в полиэстер тела всего моего пятого класса и всех наших родственников – и буквально через пару минут после того, как все расселись, с меня градом полил пот. Мы, ученики, сидели в зрительской части помещения, учителя разместились на сцене перед нами, а наши родители – за нашими спинами, на скамьях столовой. Учителя друг за другом выступали с речами о том, какие мы замечательные и особенные – эти заявления были несколько подпорчены апатией в их глазах. Они произносили одни и те же речи год за годом – это явственно ощущалось в вязком воздухе. Я не понимала, зачем им нужно было притворяться, особенно учитывая, что большинство родителей в зале, так же как семья Элейн, уже присутствовали на точно таких же церемониях других своих детей, которых точно так же называли особенными и замечательными.
Церемония доползла до своего финала с песнями, которые мы репетировали с мучениями (причем болели одинаково как глотки, так и уши). По команде директора все мы одновременно встали с мест, как рабочие потогонного производства на обеденный перерыв, и повернулись лицом к нашим родителям, сидевшим в коконах из собственного пота. И заголосили три выученные песни, одну за другой, а из колонок неслись те же песни в версиях оригинальных исполнителей. Наш вклад был незрелым и лишним – все равно что карандашные школьные каракули поверх фресок граффити в подземке.
Эта часть программы смущала нас сильнее всего: и по сей день я не понимаю, что общего имели две из трех песен с нашим выпускным. Это были старые взрослые песни, совершенно не похожие на музыку, которую мы слушали. Первой из них была Every Breath You Take, по словам мистера Кейна, очень популярная на свадьбах, но, прочитав ее текст, я не поняла, зачем молодым супругам угрожать друг другу или почему мы должны угрожать своим родителям на собственном празднике. Еще была True Colors, где вроде бы один человек просит другого показать свое истинное «я». Мне было неясно, почему мы должны требовать это от своих родителей. Ма-Ма и Ба-Ба всегда были со мной такими, каковы они на самом деле, и иногда это было страшно. Если они еще что‑то скрывали, то я не хотела этого видеть.
А вот последняя песня казалась мне совершенно оправданной. Пока музыка менялась и набирала мощь, я обшаривала взглядом зал в поисках Ма-Ма. Но там было слишком много лиц и глаз, и все мы стояли на одном уровне. Я отклонялась то в одну сторону, то в другую, разглядывая зрителей, пока не подошел один из учителей и не положил на мое плечо твердую руку. Поскольку мы, встав с мест, развернулись на 180 градусов, алфавитный порядок построения впервые в моей жизни поставил меня в первый ряд.
Когда зазвучал мурлычущий голос Бетт Мидлер, я перестала высматривать Ма-Ма. Вместо этого перевела взгляд вверх, на потолок, и запела во весь свой немелодичный, не попадавший в ноты голос. Однако надолго меня не хватило. Под конец второго куплета, когда мы добрались до слов «красивая улыбка, чтобы скрыть боль», я сорвалась. Но на моем лице было уже столько капель пота, что никто не смог понять, что я плачу.
Впервые с тех пор, как я переступила порог этой школы, в ее столовой вместе со своими одноклассниками, каждый из которых стоял промокший насквозь в уже ставшем прозрачным белом одеянии, я позволила себе плакать от души. Мы кое‑как дохромали до концовки песни, пробормотав слова «спасибо Богу за тебя, ветер под моими крыльями». Всю песню я не отводила затуманенного взгляда от потолка, поочередно то благодаря Бога за Ма-Ма, то умоляя его не забирать ее у меня, как он забирал все, что я любила.
Глава 27Тамагочи
В лето я вступала с опаской. В отсутствие школьных занятий моей единственной задачей было следить за Ма-Ма и при необходимости как можно скорее вернуть ее в больницу. Я дважды подвела ее. Я не имела права сделать это снова.
Тем летом Ма-Ма сумела‑таки получить собственный диплом, заваливая маленький вращающийся столик у своей больничной койки книгами с пугающими заглавиями вроде «Алгоритмов» – слово, которое я запомнила и произносила как «олгарифмы». День церемонии вручения дипломов выдался на редкость душным, Ма-Ма так исхудала, что черная мантия поглотила ее целиком, и с наших с Ба-Ба мест в зрительном зале мы видели ее крохотное личико, тонувшее в черном море.
Однако окончание ею колледжа ни на что особенно не повлияло: теперь у нее был диплом магистра информатики, но она все равно не могла получить настоящую работу. Ма-Ма искала, но каждый раз у нее спрашивали документы, и она возвращалась домой, громко топая, бормоча, что мы должны найти способ легализоваться, иначе нам придется уехать. А пока ей пришлось снова плевать в кружку Генри И, который в отсутствие Ма-Ма нанял, а потом уволил двух других женщин.
Ма-Ма утверждала, что чувствует себя гораздо лучше, но я замечала все проявления ее телесной слабости: теперь она ела осторожнее и медленнее, больше не вскакивая с места, едва прикончив свою порцию. Она перестала жарить курицу. Она стала пить больше воды. Но, самое главное, она перестала так много разговаривать со мной обо всем, что ее беспокоило. На ее осунувшемся, опавшем лице было написано все, что она мне не говорила и держала в себе. К тому же она стала проводить больше времени вне дома: у нее появилась новая подруга, которая жила на Лонг-Айленде, и Ма-Ма часто ездила к ней в гости.
– Ма-Ма, цзэнь мэ лэ?
Иногда мне удавалось выманить из нее то, что ее угнетало. В другие моменты она держала дистанцию, хмурила брови. Я гадала: может быть, она решила больше ничего мне не рассказывать, потому что я дважды ее подвела?
Ма-Ма указывала, что невзгоды сыпались на нашу семью каждые пять лет: весь прошлый год – из-за ее болезни и операции, а за пять лет до этого – из-за отъезда Ба-Ба из Китая. Нам надо изменить свою жизнь, говорила она, пока не накатила следующая волна.
Я взяла на заметку то, о чем она не сказала вслух: что за пять лет до отъезда Ба-Ба из Китая родилась я. Я то и дело возвращалась мыслями к тому, что Ма-Ма рассказывала мне давным-давно: что они решили родить меня, потому что Ма-Ма уже дважды была беременна и боялась делать еще один аборт. В предыдущие беременности у нее были мальчики, говорила Ма-Ма, но потом в итоге появилась я, девочка.
После этого я много недель представляла себе двух старших братьев. Как здорово было бы иметь их в реальной жизни! Насколько более защищенной я бы себя чувствовала. Как‑то раз я заикнулась об этом в разговоре с Ма-Ма, но она только хмыкнула. «Глупенькая Цянь-Цянь! В Китае разрешается иметь только одного ребенка. Так что, если бы я родила одного из них, тебя бы на свете не было».
Представлять это было уже не так весело, поэтому я начала воображать, что у меня есть сестра-близнец, которая сопровождает меня повсюду. Быть близнецами означало, что я могла родиться, но при этом иметь сестру. Но, разумеется, все это было до того, как Ма-Ма заболела, когда я еще не была поглощена задачей присматривать за ней и заботиться о том, чтобы быть готовой позвонить в 911, как только это понадобится.
Другая перемена в Ма-Ма была приятной. Она всегда оставляла доллар-другой из нашего продуктового бюджета, чтобы купить лотерейный билет. Важно, говорила она, иметь надежду. Но после операции она стала вкладывать в лотерею еще больше денег.
Она разговаривала с адвокатом, говорила мне Ма-Ма, и как оказалось, существуют бизнес-визы, за которые мы могли бы заплатить, если бы у нас было достаточно денег. Я спрашивала ее, сколько нам нужно, потому что, может быть, мне стоит вернуться на работу в «потогонку», но Ма-Ма отвечала, что эта сумма больше, чем я могу себе представить.
По дороге домой с работы Ма-Ма каждый день покупала два-три лотерейных билета, которые стоили вместе пять долларов. Себе она всегда покупала скучный билет – такой, где на маленьком белом листке бумаги было напечатано множество черных чисел. Когда я жаловалась, что от него никакого удовольствия, Ма-Ма напоминала мне, что зато в этой лотерее самый большой джекпот – миллионы долларов, может быть, что‑то близкое к той сумме, которая нужна нам для визы.
Другие два билета были намного интереснее. Они всегда продавались в сверкающей цветной фольге – одни розовые, другие красные, третьи синие, с числовой таблицей по правой стороне, а наверху было написано «БИНГО». На левой стороне были кружочки со скрытыми под ними номерами. Целью лотереи было соскрести фольгированный слой с кружочков, чтобы открылись числа, одно за другим, а потом соскрести те же числа там, где они прятались в таблице справа. Для выигрыша надо было набрать пять чисел в ряд по горизонтали, вертикали или диагонали.