Эти новые расходы злили Ма-Ма еще сильнее – и только прибавляли ей решимости научиться водить машину. «Ты ставишь это… эту вещь выше нас?! – восклицала она. – Выше нашей безопасности и нашего будущего?! Я – твоя жена, а это твой ребенок!»
В эти моменты я замечала в глазах Ба-Ба знакомое выражение, потом его взгляд тяжелел, и тени сгущались. Мне потребовалось некоторое время, чтобы научиться его отслеживать, но, увидев одну и ту же картину несколько раз, я поняла: это тот же самый взгляд, который появлялся у Ба-Ба, когда он рассказывал, как разоряли дом его родителей, как Най-Най выволокли на улицу и избили на глазах у всей деревни. В этом взгляде не было чистой печали или чистого страха, зато в нем было то, что наверняка испытала коричнево-белая птаха, когда заметила Мэрилин прямо перед ее броском.
Во второй раз машину просто угнали. Ба-Ба было плохо. Осознание случившегося, казалось, высосало все силы из его тела, и он уполз обратно в постель, хотя было уже утро и ему надо было на работу, а мне – в школу. Его лицо напомнило мне гранитную глыбу, образовавшуюся в моем сердце в тот первый день без Мэрилин. Ба-Ба отказался вызывать полицию, поэтому позднее, когда я вернулась из школы, а к нему вернулась способность ходить, мы стали бродить с улицы на улицу, надеясь наткнуться на нее. И действительно, всего в двух кварталах от дома, где мы жили, в направлении, противоположном тому, откуда начались поиски, нашлась наша машина, припаркованная на пятачке, где было запрещено парковаться. Дверцы ее были ободраны, ветровое стекло разбито вдребезги – вот что бывает, если сделать два левых поворота с той палкой, прикинул Ба-Ба, та ма дэ[99], так и знал, что надо было покупать дорогую, – и многие детали, в том числе радиоприемник, выдраны с мясом. И все равно открытая всем ветрам приборная панель была усыпана штрафными квитанциями. Тогда‑то я и узнала, что правосудие слепо.
Неудержимый Ба-Ба вновь восстановил машину до ее изначального состояния, и после этого Ма-Ма упросила Лао Джима давать ей уроки после наших походов в «Макдоналдс». Я научилась ретироваться в санузел каждый раз, когда Ма-Ма возвращалась после этих уроков. Однако иногда скандальные вопли были слышны и оттуда. Когда такое случалось, я делала все, что было в моих силах, чтобы их заглушить. Если в иных случаях я бы села на крышку унитаза, сложив перед грудью ладони и молча умоляя Мэрилин, Бога, – словом, любого, кто обладал способностью помочь Ма-Ма и Ба-Ба, – то теперь я вставала и начинала читать молитву во весь голос.
Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, повторяла я до тех пор, пока мои слова не скреплялись вместе в одну надежную цепь, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, сделай их снова счастливыми. Я сделаю все что угодно. Все, что ты захочешь.
Учебный год продолжался, и у меня появилось неприятное чувство, что мы с Глорией переместились на нижний ярус нашей дружеской компании. Элина и Мия все больше общались с другими неазиатками из нашего класса, девочками, которые считались крутыми за счет того, что тусовались с мальчиками; девочками, которые носили лифчики с яркими бретельками, выглядывавшими из-под блузок. Элина и Мия, разумеется, звали нас присоединиться к ним, но существовал некий социальный барьер, который был непроницаем для нас с Глорией. Может быть, потому что мы были китаянками, может быть, потому что не могли позволить себе покупать яркие лифчики, в которых пока не нуждались.
Глория была одной из немногих учениц нашего класса, тоже получавших талоны на еду. А еще она была единственной, кому, как и мне, нравилось ходить в бесплатную библиотеку при школе, где книг было больше, чем в моей районной публичной библиотеке. Ей нравилось все, что нравилось мне, и она не могла себе позволить того же, чего не могла позволить себе я. Она была моей самой близкой подругой. Но при этом в ней было столько непосредственности и склонности к самоуничижению, что невозможно было устоять перед соблазном и не пнуть ее в надежде подняться в более высокий социальный эшелон.
Однажды – мне никогда не забыть этот день – мы вчетвером сидели за обедом с «крутыми» одноклассниками, в том числе мальчиками. Я старалась убрать с глаз долой свой буклет с талонами. Мы с Глорией мало что могли добавить к разговору за столом, пока он не свернул на тему популярной музыки и Ашера. Я уже начала изучать культуру модной музыки, делая для этого то, что можно было сделать без кассет и плеера. У Ба-Ба был переносной радиоприемник с антенной, и до возвращения домой Ма-Ма и Ба-Ба, наполнявших дом гневом и напряжением, я делала домашнее задание под аккомпанемент 103.5 KTU – радиостанции, которую однажды упомянула Кейли, одна из крутых девчонок со светлыми волосами, голубыми глазами, длинными ногами, носившая топы-«лапшу» в обтяжку. Это самостоятельное изучение вопроса снабдило меня общим представлением о теме разговора и о том, кто такой Ашер, хоть его и было недостаточно для того, чтобы я могла сказать что‑то осмысленное. Однако, когда беседа между нашими «крутыми» одноклассниками на миг прервалась, Глория влезла с вопросом:
– Что такое «ар-эн-би»?
Я почувствовала, что мое лицо вспыхнуло, как в самый первый день, когда белая девочка заплатила за завтрак, который мне выдали бесплатно. Я возненавидела Глорию за этот вопрос. Я возненавидела себя за то, что не знала ответа.
– Боже, Глория, ты даже не знаешь, что такое «ар-эн-би»? Ты настолько неудачница? – эти жестокие слова вылетели из меня раньше, чем я опознала звук собственного голоса.
Все дружно повернулись и уставились на нас, включая двух симпатичных мальчиков на другом конце стола. Румяные от природы щеки Глории стали багровыми. Первой подала голос Мия:
– Цянь, почему ты такая злая? А ты сама знаешь, что такое «ар-эн-би»?
– Конечно, знаю, – пискнула я, никого этим писком не убедив.
– И что же это?
– Рок-энд-блюз.
– Неверно!
Я сидела не шевелясь, сгорая со стыда. Спустя долгую секунду молчание за столом уступило место хихиканью, и остаток дня я провела безмолвная, полная смирения.
От моих молитв дома не было никакого толку. Ма-Ма иногда стала ночевать у своей подруги на Лонг-Айленде. Когда она возвращалась, они с Ба-Ба бросались друг в друга словами, которых никогда прежде от них я не слышала. Я приучилась абстрагироваться от их застольных ссор – рот жевал, горло глотало, но сознание отключалось, тело переставало чувствовать. После таких ужинов у меня болел живот: может быть, потому что я ела слишком быстро, может быть, потому что я почти ничего не ела. Я не могла точно указать причину, потому что мой разум, запоминавший слишком многое, внезапно решил вообще ничего не запоминать. Однако один такой ужин заставил мой разум вернуться обратно. Ба-Ба сказал что‑то резким тоном, на что Ма-Ма ответила еще более резким, вызывающим тоном. От этого в глазах Ба-Ба снова появилось то выражение – испуганной маленькой птички, запертой внутри тридцатишестилетнего мужчины, – но оно длилось всего миг, прежде чем его сменила закаленная сталь. А потом Ба-Ба встал и сделал то, что рывком выдернуло меня в реальность.
Он перегнулся через стол, выбросив руку вперед мимо меня, и дал Ма-Ма пощечину.
Этот звук запрыгал, заметался от стены к стене, точно самодельный воздушный змей на порывистом ветру, цепляясь то за один угол, то за другой, пока не окружил нас со всех сторон.
Потом Ба-Ба выбежал из кухни, влетел в нашу комнату, наверное, чтобы забрать куртку и ключи от машины, после чего захлопнулись одна за другой обе входные двери.
– Ма-Ма… Ма-Ма, с тобой все в порядке?
Мне очень хотелось, чтобы она поговорила со мной так, как говорила когда‑то.
– Мэй ши, мэй ши. – Она не подняла лица, но выдавила улыбку. – Ему просто не понравился ужин.
Ма-Ма продолжала механически класть еду в рот и жевать, но было заметно, что она не чувствует никакого вкуса. Голова ее оставалась склоненной над тарелкой, ладонь прикрывала левую щеку. Мне была видна только ее макушка, волосы, разобранные по прямой линии чуть сбоку от центра. Среди черных прядей виднелась пара волосков, сменивших цвет на шокирующе-яркий белый.
Когда Ма-Ма подняла голову, мне стало ясно: она думает, что выглядит нормально. Она думает, что выглядит нормально, что играет роль матери-защитницы при своей дрожащей дочери. Иначе она не подняла бы головы. Веря, что выглядит точно так же, как обычно, Ма-Ма приоткрыла рот, вознамерившись что‑то сказать мне, несомненно, что‑то успокаивающее и примирительное, но что именно – я не помню. Я этого даже не услышала, потому что, когда она подняла голову и убрала руку, единственное, что осталось в моем мире – это широкие красные полосы поперек ее щеки, яркий отпечаток пальцев моего отца на ее лице.
Глава 29Отъезд
События развивались стремительно. В следующие же выходные после стычки Ма-Ма взялась за генеральную уборку. Пора убирать на хранение нашу зимнюю одежду и доставать летнюю, сказала она, поэтому мы обе принялись упаковывать и распаковывать баулы, сваливая в кучу вещи, на которых было слишком много дыр и из которых я давно выросла, одновременно бережно складывая в стопку то, что еще можно было спасти. Потом, сказала Ма-Ма, нам нужно будет сходить в местную бруклинскую библиотеку и вернуть все книги, взятые на мой абонемент. Когда я спросила зачем, Ма-Ма сказала, что нехорошо удерживать надолго книги, которые я уже закончила читать, и в любом случае ей хочется прогуляться. Я собрала все имевшиеся дома томики – как обычно, выпуски «Клуба нянь» и «Ласковой долины», еще несколько книг про Элис и «Шпионку Гарриет» – и составила их в высокую стопку, которую Ма-Ма запихнула в мой рюкзак, закинув его себе на спину.
– А эта? – ее взгляд упал на книгу, оставшуюся лежать на диване.
Я подбежала, торопясь забрать ее. Как будто верила, что, чем быстрее я ее схвачу, тем больше шансов оставить ее себе. Это была «Джули из волчьей стаи», и привлекла она мое внимание потому, что на ее обложке была девочка, немного похожая на меня, с именем, которое я выбрала для себя, но по-прежнему боялась носить. Джули, как и главная героиня книг об Элис, лишилась матери в раннем детстве и была вынуждена жить с отцом. Но потом исчез и отец, и ее жизнь стала очень-очень тяжелой. Я добралась почти до самого конца, и мне не терпелось узнать о счастливом завершении истории. Так я Ма-Ма и сказала, обещая вернуть книгу, как только закончу ее читать, чтобы другие дети могли тоже познакомиться с Джули и провести время с ней и волками. Кроме того, библиотекарь, которая записывала эту кн