А-И на несколько драгоценных минут оставила нас в нашей комнате. Я воспользовалась ими, чтобы проведать своего тамагочи. Потом нас поторопили снова, на сей раз – к обеденному столу, заставленному неаппетитной американской едой: куда ни посмотри, все было либо белым, либо бурым, сплошь мясо, сыры и яйца. Казалось бы, к этому моменту я должна была уже умирать с голоду, но мысль о том, что придется съесть что‑то из этих клейких слизистых кучек, вызвала у меня только рвотный спазм в глотке. Я взяла кусочек хлеба из ближайшей корзинки и стала жевать его, глядя, как А-И наваливает на мою тарелку одну кучку бело-коричневых продуктов за другой.
– Ешьте, ешьте. Вам надо поесть. Потом пойдем в кино. Мальчики будут смотреть «Мумию». А мы, девочки, – «Ноттинг-Хилл».
Я слышала о «Мумии» в школе. Жаль, что в единственный раз, когда мы пойдем в кино с Ма-Ма, не удастся посмотреть кино, которое я хотела посмотреть. Ба-Ба тоже предпочел бы «Мумию», но его в любом случае здесь не было.
А-И продолжала сыпать командами весь ужин, мужчины семейства подчинялись ей безоговорочно, только ели да кивали. Ма-Ма вежливо ковыряла вилкой в тарелке, которую наполнила для нее А-И, выискивая кусочек-другой, которые могла бы пожевать. Я была рада, что Ма-Ма не стала есть все эти сыры и мясо. Для нее это была вредная еда, а мы теперь были слишком далеко от больницы Св. Винсента, чтобы можно было быстро ее туда доставить.
После ужина мы оставили грязную посуду в раковине и вереницей потянулись к двум машинам, принадлежавшим семье хозяев: мальчики в одну, девочки в другую. Вдоль дороги к кинотеатру было много деревьев и травы – больше деревьев и травы, чем я видела за всю свою жизнь. Сам кинотеатр располагался на асфальтированном островке, где машины парковались на местах, размеченных прямыми белыми линиями. А-И поставила машину на одном из таких парковочных мест, а потом мы поспешили в кинотеатр, где уже начинался фильм. Из увиденного мне мало что запомнилось. Я старалась сосредоточиться на пучеглазом мужчине с британским акцентом, но мне было трудно удерживать внимание. Мой мозг превратился в тающий ледяной кубик, который невозможно ухватить, потому что он выскальзывает то туда, то сюда.
На выходе из кинотеатра я заметила на стене афишу «Мумии» с лицом образованным, чем‑то похожим одновременно и на небо, и на горы. Я злилась на молчаливого, здоровенного, постоянно жующего парня, которому повезло смотреть этот интересный фильм, в то время как мне пришлось полтора часа терпеть бредни о «чувствах».
Ночью лицо с афиши «Мумии» явилось в мои сны. Оно нависало надо мной и Ма-Ма и шевелило ртом, словно собиралось нас сжевать. Мы бежали и бежали от него, но от этого не было никакого толку, потому что лицо оказывалось повсюду. Я старалась как можно быстрее переставлять ноги, держа за руку Ма-Ма, но, пока мы бежали, могла думать только о начальных строках «Архива»: лучше бежать к чему‑то, чем убегать от чего‑то.
Меня спасли руки Ма-Ма, которая трясла меня, обняв за плечи. Я распахнула глаза и подумала, что смотрю прямо на солнце. Но нет, это был всего лишь оранжевый круг лампочки в центре потолка. Сквозь окна было видно только узенькую полоску света, а небо еще оставалось оранжево-бурым.
Глава 30Дом
Мы едем целый день – а кажется, не один год. Я взрослею с каждым поворотом дороги. После отъезда из Китая я не видела горизонта иначе как в своих снах, но в этой поездке горизонт – единственное, что я вижу. Между нами, небесами и деревьями нет ни одной преграды. Мы спешим, останавливаемся всего пару раз. Ма-Ма говорит мало, словно приберегая энергию для того, что ждет впереди.
А-И безостановочно болтает, сидя то на водительском, то на пассажирском месте. Между ее голосом и укачиванием я выбираю последнее, сидя сзади, сосредоточив взгляд на тамагочи.
Скажи ей, чтобы перестала играть с этой штукой. Это вредно.
Если Ма-Ма и слышит распоряжение А-И, то игнорирует его. Поэтому я продолжаю делать то, что делаю.
У меня нет никакой возможности написать Ба-Ба, никакой возможности накричать на него и сказать ему, как я зла на него, как он посмел. У меня нет никакой возможности отыскать Мэрилин, убедиться в том, что у нее все хорошо, сказать ей, что я люблю ее, попрощаться.
У меня есть только тамагочи, и я то трепетно забочусь о нем, то пренебрегаю им и наблюдаю, как он съеживается от голода. И каждый раз, когда из яйца проклевывается новый птенчик, не могу решить, чего я хочу для него: то ли сытой, радостной жизни, то ли быстрой и голодной смерти.
Когда солнце начинает клониться к закату, пейзаж меняется. Вокруг нас становится все больше деревьев, и вскоре появляются мосты над танцующими речушками. Я опускаю стекло и вдыхаю текучий воздух. Он говорит мне о траве и жуках, о реках и птицах, о бесчисленных других живых тварях.
Когда небо начинает заволакивать темнота, я различаю в конце дороги ряд будок и барьеров. В стороне стоит дом, похожий на горнолыжную базу, которую однажды я видела по телевизору. Рядом с этим домом Ма-Ма сворачивает на обочину. Повсюду мужчины и женщины, все в форме. Над ними красно-белый флаг с кленовым листом трепещет на несильном ветру.
– Ма-Ма, нам надо спрятаться?
Она не отвечает.
– Ма-Ма, это безопасно?
Наконец, Ма-Ма приходит в себя.
– Не волнуйся, Цянь-Цянь, – говорит она медленно, словно пробуждаясь от глубокого сна, – это не опасно.
Мы выходим из машины и идем к людям в форме. Входим в здание, которое оказывается вовсе не горнолыжной базой. В нем множество маленьких кабинок, в которых тоже сидят люди в форме.
– Нас посадят в тюрьму?
– Не волнуйся, Цянь-Цянь.
Но что мне остается, кроме как волноваться – после всего, что с нами было?
Ма-Ма заходит в кабинку вместе с А-И. Привычное замешательство просыпается в моем теле, но я все равно следую за ними.
Пограничник, белый мужчина в форме, смотрит на Ма-Ма сквозь стекло. Потом смотрит на меня. А потом совершает немыслимое – улыбается.
– Пойди присядь, девочка. Твоя мама обо всем позаботится.
Я смотрю на Ма-Ма, и она кивает мне. У меня нет иного выхода, я выбираю для себя на другой стороне помещения холодное сиденье в ряду жестких пластиковых кресел, скрепленных вместе, подлокотник к подлокотнику. Достаю тамагочи и пристально смотрю на него.
Мой тамагочи голоден, но я продолжаю смотреть.
Я силюсь расслышать, что происходит там, на другом конце этой большой комнаты, но бросаю эту бессмысленную затею: сколько бы я ни напрягала слух, все равно ничего не слышу.
Я не выключаю экран тамагочи, снова и снова нажимая кнопку, когда он начинает тускнеть. Здоровье моего цыпленка из полного снижается до среднего, потом до критически низкого. Вскоре его глаза превратятся в крестики, а маленькое тельце сменится могильным холмиком. Но мне нет до этого дела. Единственное, о чем я могу думать, – это в порядке ли Ма-Ма и как она поймет все, что ей говорят, если меня нет рядом.
Пошуршав документами, Ма-Ма жестом подзывает меня:
– Лай я, Цянь-Цянь.
Я бросаюсь к ней, и мы втроем вместе с пограничником выходим из здания. Пограничник снова проделывает немыслимую штуку – улыбается мне, натягивая красно-белую шапку с ушами. Он напоминает мне одного из радостных белых мишек из рождественских рекламных роликов кока-колы.
Мы подходим к машине и смотрим, как белый мишка обходит ее по кругу, изучает сперва багажник, а потом салон.
– Все в порядке, – теперь он улыбается нам троим. Никогда прежде я не видела столько улыбок на лице человека в форме.
А потом до меня доходит, что впервые с момента нашего взлета в Пекине Ма-Ма, похоже, знает о происходящем больше, чем я.
Она открывает дверцу и садится на водительское место. То же самое делает А-И с пассажирской стороны, не переставая болтать. Белый мишка открывает дверцу передо мной, жестом приглашая забраться внутрь, а потом совершает очередной немыслимый поступок.
– Добро пожаловать домой, – говорит он.
Ма-Ма благодарит его и улыбается. Я почти не узнаю ее лицо в зеркале, настолько много в нем удовольствия и покоя.
А потом мы снова пускаемся в путь. Опять горизонт, опять деревья. Ма-Ма хранит молчание, но в машине становится как‑то иначе: светлее, просторнее. А-И сонно клюет носом, и нас накрывает безмятежность.
Солнце село. Небо – темно-синяя ткань, мигающая маленькими стразами.
Перед нами по-прежнему горизонт, но в темноте трудно различить, где кончается земля и начинается небо. Я возвращаюсь к тамагочи и нажимаю кнопки. Он просыпается, маленькое окошечко на яйце – единственный источник света в нашем автомобиле.
КАК ЭТО НАЧИНАЕТСЯ
М
оя история продолжается через десятилетия после того, как мы пересекаем границу.
Ба-Ба приезжает за нами в Канаду через несколько недель, после того как школа-лаборатория присылает к нам домой социального работника, чтобы выяснить причины моего отсутствия на занятиях. Стук в дверь – и Ба-Ба вздрагивает, уверенный, что теперь‑то его точно депортируют. Но нет, это просто сотрудница управления по защите детей, женщина, которая обводит взглядом комнату, нахмурив брови, а потом утешает Ба-Ба, когда он роняет измученное лицо в ладони, не в силах держать защитную броню.
К тому времени, как Ба-Ба приезжает в Канаду, мы с Ма-Ма уже успеваем съездить на лето в Китай; наши новые документы – страховка, позволяющая нам путешествовать и возвращаться, впервые за все это время. На родине я отпускаю на свободу те части себя, которые заперла когда‑то вместе со своим велосипедом. Я обнаруживаю, что если в английском я стала логичной, отстраненн