Параграф 19
Сами участники восстания не отрицали и не отрицают своих намерений в отношении Временного правительства, даже если объявляют, что слова премьер-министра — «абсолютная ложь». Надо очень внимательно читать первые строки воззвания или манифеста главнокомандующего к «народу России», чтобы понять их истинное значение и оценить мастерство автора воззвания — Завойко. Вот эти строки: «Телеграмма № 4163 премьер-министра — абсолютная ложь во всей первой части; это не я посылал члена Думы В. Львова во Временное правительство, но Львов прибыл ко мне как посол премьер-министра, что может подтвердить Аладин, другой член Думы. Была совершена вопиющая провокация, которая поставила на кон судьбу страны». Как можно понять истинное значение этих строк, если сравнить их с моей телеграммой № 4163? Там премьер-министр заявляет: «1) Львов прибыл ко мне по поручению Корнилова; 2) он призвал Временное правительство передать власть Корнилову; 3) Корнилов подтвердил, что дал Львову необходимые полномочия». «Все это абсолютная ложь», — отвечает своим манифестом Корнилов в расчете на то, что даже недалекий читатель из всего этого может сделать вывод: 1) Львов вовсе не приезжал к Керенскому; 2) он не передавал никаких требований Временному правительству; 3) Корнилов не был расположен наделять Львова должной властью. Более того, бесхитростный читатель должен был бы понять, что не только ничего подобного не было, но что якобы все было как раз наоборот: Львов был послом Керенского, который прибыл к Корнилову. Таково, несомненно, прямое значение той части воззвания Корнилова, которое было передано в ночь с 27 на 28 августа по всем железным дорогам «всем людям, облеченным властью», и «железнодорожным комитетам». Эти слова ясно разоблачают намерения захватить врасплох всех тех, в чьей груди, говоря словами самого заявления, «бьется русское сердце и кто верит в Бога и в храмы», так, чтобы у них не было бы времени понять и узнать истину.
Однако этот откровенно демагогический текст, адаптированный для хождения в массах, имел иное, подлинное значение, которое мог бы понять только думающий или хорошо информированный читатель: «Да, я (Корнилов) отдавал приказы Временному правительству, я этого не отрицаю; но я отдавал эти приказы с ведома премьер-министра. Это он сначала отправил Львова ко мне, чтобы тот провел со мной переговоры; это Керенский „провоцировал“ меня». Таков был истинный смысл.
И тогда началась вакханалия лжи: Керенский неискренен и предал Корнилова — это клевета правых. Керенский — «корниловец», контрреволюционер, он собирался предать демократию — ложь со стороны левых, к сожалению, не только одних большевистских демагогов. «Участие Керенского вне всякого сомнения» — так генерал Алексеев как бы подвел итоги этому разноголосому хору. Следовательно, в чем бы я ни участвовал, все равно это оставалось бы преступлением', было бы еще на одного преступника больше. Но каковы доказательства моего участия? Есть «безусловное» доказательство — вызов 3-го кавалерийского корпуса (о чем уже упоминалось) в связи с определенными действиями и заявлениями Савинкова, поведение в штабе Филоненко (о нем я упомяну позднее) и, наконец, миссия Львова.
Мне кажется, что все приведенное выше в достаточной мере демонстрирует абсурдность этого неуклюжего вымысла заговорщиков. В спешке они проглядели даже самое простое соображение: предположим, что на самом деле через Савинкова и Филоненко я вступил в соглашение с Корниловым, тогда почему я должен был в последний момент «ввести в дело» постороннего (В. Львова), который перестал быть членом Временного правительства и не был моим другом?
Как же в таком случае получилось, что вечером 26 августа В. Н. Львов оказался в моей комнате? Вот как это произошло: Львов, приехав, чтобы принять участие в Московском совещании, встретился в гостинице «Националь» (где был московский штаб Завойко и Аладина) со старым другом, неким Добринским, членом Исполнительного комитета Союза рыцарей святого Георгия, боевого товарища и сослуживца Крымова, который в то время часто посещал штаб. Добринский представил Львова Аладину, и оба они до какой-то степени посвятили Львова в свои планы. В то время (сразу после Московского совещания) продолжились лихорадочные приготовления, и срочно требовался человек для выполнения специального задания: ухитриться связать меня, минуя обычные каналы связи, со штабом (через Савинкова или Барановского). Аладин знал по собственному опыту, что люди, подобные ему, не имеют шансов быть принятыми мною лично. Попытка того же Аладина добиться беседы со мной через посредника провалилась. Незадолго до прибытия В. Н. Львова Аладин просил князя Г. Е. Львова получить мое согласие увидеться с ним (Аладиным) по вопросу исключительной важности; князь отказал Аладину в его просьбе. Тем не менее, покидая князя Львова, Аладин предусмотрительно упомянул, что много дней (я не помню сколько) он будет ждать решения в гостинице «Националь», и по ходу разговора с князем Аладин подчеркнул, что он прибыл из штаба. Однако Аладин не получил моего послания, и поэтому был делегирован В. Н. Львов, который как член Думы и бывший член Временного правительства, естественно, имел право быть принятым мною.
Следующие подробности уместны и весьма интересны. 17 августа вернулся из Могилева Добринский и, как заметил Аладин, «представил» В. Н. Львова Аладину, и Львов там же и тогда же сообщил Аладину, что он собирается ехать в Петроград к Керенскому и как его «личный друг» будет настаивать на необходимости образования министерства, которое будет пользоваться всеобщим доверием. 21 августа В. Н. Львов выехал из Москвы, чтобы встретиться со мной; 23 августа он возвращается в Москву. В той же гостинице «Националь» в присутствии Добринского Львов информирует Аладина, что Керенский «согласился» вступить в переговоры со штабом. Заявление Львова перед его отъездом в Петроград, чтобы встретиться со мной (как об этом упомянул тот же Аладин), едва ли согласуется с тем, что он говорил о штабе после того, как увидел меня. Однако для Аладина это безразлично. В тот же день, 23 августа, Львов и Добринский вдвоем поспешили в Ставку с письмом от Аладина к Завойко.
Аладин 24 августа прибывает в Ставку. Вечером того же дня генерал Корнилов принимает Львова. Вначале они говорят с глазу на глаз, но позднее в присутствии «старшего офицера Завойко я (показывал генерал Корнилов) подтвердил Львову существенные пункты моих заявлений». После интервью с Корниловым Львов большую часть ночи проводит с Завойко, Аладиным, Родионовым (если я правильно помню, автор «Нашей вины») и остальными.
26 августа Львов спешит в Петроград и чуть ли не с поезда направляется в мою приемную. Следует телеграмма из Ставки: «Зимний дворец, Керенскому для Львова». Увы! Эта телеграмма пришла, когда Львов уже был арестован.
Так, с 21 августа (день, когда он был «представлен» Аладину) Львов не жалел себя и не отдыхал. Поэтому не без причины в разговоре со мной он пожаловался, что не спал четыре ночи подряд. Разве не был странным этот «мой» посол? Он ездил не от меня, но ко мне — один раз из Москвы, направленный Аладиным и Добринским, другой раз из Могилева, где проводил время в компании с Корниловым, Завойко и опять же с Корниловым и Аладиным.
После этого кто может засвидетельствовать лучше, чем Аладин, перед теми, «кто верит в Бога и в храмы», что вымысел о том, что Львов был «моим» послом, — «полная ложь»?
Я взял на себя труд привести подробности телодвижений Львова в течение тех решающих дней, вместе с поясняющими отрывками из воспоминаний людей, которые были сами этим делом озабочены. Какова была позиция Львова в этой толпе и до какой степени он был посвящен в их планы, я еще не сумел установить. Между тем представляется, что он не был одним из главных заговорщиков, но был одним из тех, кого его начальники использовали для выполнения поручений, к которым они были пригодны.
Заявление стороннего наблюдателя, князя Трубецкого, прекрасно иллюстрирует мои подозрения. «Когда я услышал, что В. Львов посетил Корнилова, я спросил одного адъютанта: „Знает ли Корнилов, что Львов не слишком умный человек?“ Адъютант улыбнулся и сказал: „Все знают это, но генерал Корнилов сказал, что в любом случае он способен доставить данное ему послание, и, более того, до недавнего времени он был членом кабинета Керенского“». «Он способен доставить данное ему послание» — вот цена Львова, как полагали в Ставке. Соответственно с ним и обращались. Вначале его послали ко мне с приказами, а когда игра провалилась, предложение «от меня к Корнилову» вложили в уста Львова: «Корнилов должен принять диктатуру, которая будет провозглашена нынешним Временным правительством» (слова генерала Корнилова, сказанные им Савинкову 27 августа и переданные по аппарату Хьюгса). И здесь мы снова видим полное совпадение с версией Львова о том, что на самом деле сказал генерал Корнилов: вечером 26 августа Львов настаивал на важности «законной» передачи власти. И что особенно важно, эти слова Корнилова, переданные по аппарату Хьюгса, полностью подтверждают основополагающий второй пункт из письменного ультиматума Львова.
Сам Львов после серии сумбурных полуправдивых или не совсем лживых заявлений подтвердил в своих последних показаниях (которые полностью направлены против меня), что я якобы дал ему поручение. При этом он признал, что он не должен был принимать никаких предложений от моего имени, но должен был выяснить желания других — желания определенных политических групп, включая ту, что действовала в Ставке.
Следует сказать, что позднее, давая показания перед следственной комиссией, генерал Корнилов, который к этому времени знал, что третий человек слышал мой явно приватный разговор со Львовым, брал инициативу относительно диктатуры на себя.
«В. Львов сказал мне от имени Керенского, что если он продолжит занимать кабинет, то это лишит правительство необходимой силы и твердости, поэтому, сказал Львов, Керенский готовится к тому, чтобы покинуть Временное правительство. Если же Керенский может рассчитывать на поддержку, то он останется. По этому поводу я, кратко обрисовав общее положение дел в стране и в армии, заявил, что единственный способ исправить тяжелое положение дел, как я глубоко убежден, — это