национальной демократической власти. Это единство охватило неизмеримо большие слои населения, чем в то время охватывали круги Советов. Новые муниципальные органы и местные органы управления — земства тогда играли громадную роль в народном движении. Сотни и сотни телеграмм из всех уголков России ясно говорили о том, что в это время «объединение всех жизненных сил страны» не было пустым звуком. Не следует забывать, что именно в то время шел здоровый процесс падения политического значения Советов в государстве. Этому процессу помешала корниловщина, которая обратила Советы в цитадели большевиков. Не следует забывать и то, что правительство принимало все свои решения и издавало приказы до того, как стало известно о самом факте корниловского выступления. Легенда о том, что правительство приняло меры против Корнилова лишь под давлением Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов, абсолютно противоречит фактам. Проглядывая газеты того периода, я наткнулся в выпуске «Известий» Центрального исполнительного комитета рабочих и солдатских депутатов от 27 августа на характерную маленькую статью, озаглавленную «Ночь тревоги», которая поразительно ясно показывает, насколько далеки были даже самые информированные жители Петрограда от понимания реальных событий утра 27 августа, наполненного непрерывными и тревожными заседаниями министров и консультациями премьера с военными властями. Все сводилось лишь к ожиданиям уличных демонстраций по поводу прошествия шести месяцев после начала революции. Газета, о которой идет речь, завершает свое описание той тревожной ночи сообщением, что «по данным опроса, большевики и другие организации сделали категорические заявления о том, что они не готовились и не планировали каких-либо выступлений. Такие же заявления были сделаны всеми демократическими организациями». На самом деле день 27 августа в Петрограде прошел совершенно спокойно, не было заметно ни намека на восстание большевиков, которое с такой уверенностью предрекал В. Н. Львов. Автор этой небольшой заметки ни малейшего понятия не имел, насколько он близок к истине, сообщая, что «некоторые предположения о возможности такого движения были спровоцированы организациями правых». 28 августа был самым тяжелым днем из-за царившей вокруг неуверенности, в то время как вечером 29-го уже стало возможным издать следующее правительственное коммюнике: «Мятежная попытка генерала Корнилова и горстки авантюристов, которые собрались вокруг него, оказалась полностью изолированной от действующей армии и флота. Только маленькие подразделения, которые двинулись на Петроград по приказу генерала Корнилова, все еще пребывают в заблуждении, однако дальнейшее продвижение этих эшелонов было остановлено, а связи между ними прерваны. Отовсюду из провинций прибывают рапорты, подтверждающие полную лояльность войск и населения Временному правительству, в то же время все общественные организации присылают декларации о своем решении поддерживать правительство». 20 августа Зимний дворец опять был полон народа и оживлен, а те, кто рассчитывал на баланс сил, оставили свои сомнения. Генерал Алексеев вечером уехал в Ставку, но уже 1 сентября Временному правительству пришлось признать: «Неповиновение генерала Корнилова подавлено, однако волнение, внесенное им в ряды армии и в страну, велико. Вновь появилась еще большая опасность, угрожающая судьбе страны и ее свободе. Временное правительство считает своей главной задачей восстановить порядок в государстве и боеспособность армии». В своем выпуске от 3 сентября «Известия» Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов в своей заметке под названием «Не разрушайте армию» поставили прямой вопрос: «Разве неправедные поступки и убийства, опозорившие имя русского солдата, спасли Россию от заговора Корнилова? Нет; Россия была спасена чем-то совершенно другим». Если в какой-нибудь газете нейтральной страны был бы задан вопрос германскому правительству, не собирается ли оно воздвигнуть на Зигаллее в Берлине монумент победителю России — Ленину? — то я весьма серьезно могу заявить, что большевики должны воздвигнуть на одной из площадей прежней России обелиск Корнилову с надписью: «In hoc signo vinces»[31].]
Председатель. А у вас не было разговора в отношении создавшегося положения с Терещенко, Дутовым, Карауловым и Савинковым?
Керенский. Эти разговоры не имели никакого отношения к моей телеграмме от 27 августа. Насколько я помню, Дутов и казаки прибыли ночью того дня.
Председатель. Так и было.
Керенский. Они прибыли с намеком, что хотели бы поехать в Ставку в качестве посредников, чтобы попытаться наладить отношения с Корниловым. Я повторил, что дам им требуемое разрешение. Однако на следующий день, 28 августа, со стороны Корнилова последовал не только открытый акт неповиновения, но и заявление о том, что мы — Временное правительство — германские агенты. Я отказал дать разрешение казакам отправиться в Ставку, сказав, что при создавшихся условиях никакое посредничество или поездки для улаживания дел невозможны, поскольку проблема перешла в совершенно иную стадию. Казаки были сильно возбуждены и сожалели о том, что я сначала позволил им выехать в Ставку, а потом отменил разрешение. Я все время отвечал им, что в этот промежуток времени положение изменилось коренным образом.
[В целом в августе поведение Совета казачьих войск было довольно провокационным; в те дни его члены и особенно председатель с трудом удерживались от того, чтобы не выплеснуть наружу свои истинные мнения и намерения. Мне пришлось говорить с ними довольно резко, тем более что я мог противопоставить их политическим заявлениям нрав казаков на фронте, которые после того, как Советом казачьих войск была выдвинута резолюция о возможности смещения Корнилова, возражали против политики Совета. Когда позднее, 29 и 30 августа, одна депутация за другой прибывала ко мне из объединений 3-го казачьего полка, я в первый раз получил возможность убедиться в необычайном преувеличении идеи о каком-то особом союзе между высшими и низшими чинами в казачестве. Я смог еще раз в этом убедиться через мой собственный опыт в Гатчине. Когда туда прибыла делегация Совета казачьих войск и начала, помимо прочего, действовать против меня, как «предателя» Корнилова, казаки не имели успеха среди рядовых и младших офицеров полка, но, напротив, обнаружилась благодатная почва для большевиков-пропагандистов, которые также агитировали против меня, но сосредотачивали свое внимание на совершенно других вопросах. В конце концов, после того как большевики решили «доставить» меня Дыбенко, они намеревались заодно арестовать и своих же офицеров. Следовательно, я ничуть не удивился, когда до меня дошли печальные новости о сражении на Дону против московских большевиков.]
Раупах. А как насчет предложения Якубовича, Туманова, Савинкова и Лебедева пойти на компромисс?
Керенский. Я не помню никакого разговора с Якубовичем и Тумановым. Что же до Савинкова, с ним состоялся разговор о том, чтобы предоставить возможность обговорить этот вопрос со Ставкой по прямому проводу, уже вечером 26 августа.
Раупах. Но после этого разве он не говорил, что это еще возможно?
Керенский. Ему дали возможность говорить по прямому проводу, что он и делал на протяжении всего дня. Однако, когда пришла телеграмма Лукомского, о которой вы, вероятно, помните, и Савинков прочитал ее, он сделал мне заявление насчет того, что ссылка на него — клевета и что он никогда не проводил и не мог проводить переговоры от моего имени. Он сделал такое же заявление Корнилову по прямому проводу.
Раупах. Не послужил ли тот разговор причиной того, что Савинков указал, что была некая возможность…
Керенский. Это было той ночью.
Раупах. После разговора по прямой линии?
Керенский. Возможно. Я не помню.
Раупах. Я особенно желаю прояснить вопрос относительно всех упомянутых людей.
Керенский. Это были люди разного рода; их следует разделить на две группы. Что касается казаков, они просто беспокоились о том, чтобы вовремя добраться до Ставки. Я не сомневаюсь, что среди таковых находились люди, которые, как, например, Милюков, были убеждены, что победа будет за Корниловым, а не на стороне революции.
Раупах. На стороне «реальных сил»?
Керенский. Как я раньше говорил, всех этих людей нельзя сваливать в одну кучу. Что до Якубовича и Туманова, я не помню, чтобы говорил с ними. Вероятно, они тоже говорили со мной, но эта беседа, наверное, была настолько несущественна, что я ничего о ней не помню. Я знаю одно: когда я спросил, как так получилось, что я не видел ни Туманова, ни Якубовича, мне кто-то сказал, я точно помню, что все это дело так сильно подействовало на Туманова, что он находится в крайне подавленном состоянии. Я думаю, что Якубович пришел позже, и, если не ошибаюсь, я попросил его пригласить несколько человек, чтобы помочь организовать оборону. Между тем я отчетливо помню предложение Савинкова говорить по прямому проводу 27 августа и потом визит Милюкова 29-го. Впоследствии на собрании Временного правительства, когда мы обсуждали этот вопрос, я думаю, уже накануне разрешения кризиса, часть Временного правительства высказалась за необходимость компромисса в свете «корреляции сил» и необходимости избежать волнений. Некоторые возражали, что это неминуемо укрепит позиции большевиков. Проводились разные разговоры, но в другой связи — в связи с оценкой корреляции сил. Я стоял на определенной позиции, что не существует двух партий, но только Временное правительство и генерал, нарушивший свой долг.
Была еще группа лиц, выражавшая часть общественного мнения, которые считали, что существуют две партии с равными правами бороться за власть; вести друг с другом, так сказать, мирные переговоры и призывать к посредничеству. Я придерживался мнения, что