нас обоих. Тогда я распорядился, чтобы Лебедева, Багратуни и Филоненко вызвали в мой кабинет, где все они появились примерно в 11 утра. Продолжение, которое я процитирую, — из самого точного рапорта, сделанного В. Т. Лебедевым в газете «Воля народа» № 145:
«А. Ф. Керенский обратился к нам следующим образом: „Я собрал вас вместе, господа, по следующей причине: В. Т. Лебедев сказал мне, что в его докладе Б. В. Савинкову М. М. Филоненко использовал следующую фразу: `Но я продолжал защищать наш план: Корнилов и Керенский как два столпа диктатуры`. Вы это подтверждаете, полковник Багратуни?“
„Да, я подтверждаю это“, — ответил полковник Багратуни.
„А вы, М. М. Филоненко?“
„Да, я сделал такое замечание“.
Затем М. Филоненко рассказал, что после прибытия В. Н. Львова он обсуждал с Корниловым план диктатуры в форме Совета обороны, составленного из следующих людей: генерал Корнилов, А. Ф. Керенский, Савинков и он. Он обсуждал этот план, чтобы противодействовать вероятности единоличной диктатуры Корнилова, которая в противном случае стала бы неизбежной. Премьер был совершенно ошеломлен таким признанием.
„Как могли вы, верховный комиссар Временного правительства, вести такие переговоры с Корниловым! Кто уполномочил вас делать это? Генерал Корнилов теперь и в самом деле может сказать, что его косвенно ввели в заблуждение“.
Филоненко пытался доказать, что он выдвинул свой план в противовес планам заговорщиков; что нельзя было терять время и, наконец, что этот разговор велся в духе частных отношений и личной дружбы.
„Для генерала Корнилова вы были верховным комиссаром, и этот ваш разговор был разговором между верховным комиссаром и Верховным главнокомандующим. Вы появились перед генералом Корниловым как представитель Временного правительства, которое, между прочим, не уполномочивало вас делать какие-либо заявления“.
Когда Савинков и Филоненко указали, что по сути такой же план Совета обороны был предложен Временным правительством, А. Ф. Керенский ответил: „Никогда, никогда! Поднимался и рассматривался вопрос об образовании Совета обороны (скорее, военный кабинет, а не Совет обороны) внутри самого Временного правительства, для сосредоточения в его руках обороны всей страны, по примеру Англии. Но никогда никому не приходило в голову, что генерал Корнилов, подчиненный Временному правительству, может вообще войти в этот Совет. Между тем вы, будучи комиссаром Временного правительства, обсуждали с генералом Корниловым без ведома правительства планы директората, в который должны были войти три человека, не являющиеся членами Временного правительства: вы сами, Б. В. Савинков и генерал Корнилов. А один человек, который представляет собой часть Временного правительства, а именно я, ничего об этом не знал!“
В результате разговора А. Ф. Керенский сказал, что он рассматривает действия М. М. Филоненко как, мягко говоря, бестактные и что он считает невозможным для последнего продолжать какую-либо политическую работу.
Я со своей стороны заявил, что не считаю поведение М. М. Филоненко в Ставке преступным.
Филоненко согласился подчиниться решению А. Ф. Керенского и отказаться от любого участия в политической жизни страны; в то же время Савинков защищал правильность поведения Филоненко и пытался пояснить его признание таким образом, что А. Ф. Керенский несколько раз поправлял его словами:
„Мы, все трое — я, В. Т. Лебедев и полковник Багратуни, — слышали, что говорил Филоненко. Он сказал нечто совсем другое“.
Поскольку Савинков продолжал настаивать на том, что действия Филоненко были правильны, и выражал солидарность с ним, премьер предложил передать все это дело Временному правительству, что, впрочем, Филоненко отклонил, заявив, что он предпочитает подчиниться решению А. Ф. Керенского».
Ближе к вечеру того же дня Филоненко был официально отправлен в отставку. Как я указывал ранее, поведение Филоненко в Ставке используется как одно из трех доказательств моего тайного сговора с Корниловым. Правда, генерал Алексеев прямо сказал, что вопрос о выступлении Корнилова обсуждался с Керенским через Савинкова и Филоненко. Я уже говорил о Савинкове, к которому мне все еще приходится возвращаться; но когда дело касается Филоненко, я думаю, что сцена в моем кабинете служит достаточно убедительным доказательством того, что у меня через Филоненко никаких обсуждений не было, и я больше не буду касаться этого вопроса.
Между тем признание Филоненко очень важно самом по себе, поскольку совпадает с соответствующими показаниями генерала Корнилова и с его хьюгсограммой от 27 августа. Если добавить их к свидетельствам Трубецкого, Лукомского и некоторых других, то можно получить точную картину изменений, которые претерпел план диктатуры в штабе, а также свидетельство того, по чьей инициативе вообще был поднят этот вопрос. Разговор Корнилова с Филоненко о диктатуре состоялся 26 августа. Заявление, касающееся диктатуры, однако, было сделано Корниловым В. Н. Львову 24-го. В тот день Савинкову было дано фиктивное согласие не посылать Крымова с Дикой дивизией в Петроград, и в то же день эта дивизия по специальному приказу и с генералом Крымовым во главе двинулась на Петроград. В соответствии с признанием самого генерала Корнилова в разговоре со Львовым, он объявил о необходимости введения диктатуры по собственной инициативе. О прибытии Львова в Ставку и отъезде из нее Филоненко позже узнал от Завойко и Аладина, которые нанесли ему визит. Из телеграфного разговора от 27 августа по аппарату Хьюгса и из соответствующих показаний Корнилова и Филоненко можно установить, что вплоть до самого вечера 26 августа предполагалось введение единоличной диктатуры Корнилова. В показаниях не было данных ни подтверждающих, ни опровергающих участие Филоненко в каких-либо консультациях по вопросу о диктатуре до вечера 26 августа. Нет никаких указаний и на то, что Филоненко внезапно изменил свою точку зрения на этот вопрос, когда он 26 августа поддержал коллективную диктатуру. Следовательно, Филоненко нельзя признать инициатором введения индивидуальной диктатуры, безотносительно его роли в Ставке. Я думаю, что можно убедиться в полном соответствии с фактами, что вопрос о диктатуре был поднят независимо от Филоненко и что позиция этого вопроса в Ставке не была известна ему в полной мере. К сожалению, консультации генерала Корнилова с Крымовым и другими военными участниками заговора, похоже, до сих пор совсем не разъяснены следствием. В то же время я убежден, что практическая часть этого рискованного предприятия точно обсуждалась с таким умным человеком, как Крымов, и что среди заговорщиков, вероятно, можно найти настоящего инициатора этого дела. Опираясь на материалы, известные мне, я считаю, что самым активным сторонником в Ставке, если не инициатором идеи индивидуальной диктатуры, нужно признать самого Корнилова.
Все обстоятельства последних консультаций о диктатуре, проведенных 26 августа, похоже, указывают на то, что Филоненко, вероятно, сказал правду, когда в моем кабинете утверждал, что только после того, как он оказался перед фактом неизбежного провозглашения единоличной диктатуры Корнилова, он выдвинул контрпредложение о коллективной диктатуре как о меньшем зле. Он говорил правду. В любом случае следствие твердо установило, что этот план возник 26 августа на совещании между Корниловым, Завойко, Аладиным и Филоненко; и исходя из всех данных дела Корнилова, версия Филоненко — единственная из тех, что мне удалось найти, которая дает объяснение этого неожиданного изменения плана действий. Но даже рассказ Филоненко не открывает те мотивы, которые вынудили генерала Корнилова согласиться на такие изменения в форме диктатуры. Не ясно, убедил ли на самом деле Филоненко Корнилова, что его план более целесообразен, или, нуждаясь в тот вечер по той или иной причине в согласии Филоненко, генерал Корнилов лишь на время сделал вид, что Филоненко его убедил. Я скорее предположил бы последнее, потому что едва ли возможно вообразить, что генерал Корнилов не понимал всей абсурдности такого квартета диктаторов, состоящего из Корнилова, Керенского, Савинкова и Филоненко! Я просто думаю, что в тот вечер Корнилов не особенно интересовался формой диктатуры, поскольку он понимал или, по крайней мере, чувствовал, что в день после государственного переворота окончательное решение будет принадлежать ему — тому, кто останется у власти.
Что же до степени участия в заговоре самого Филоненко, то я скорее склонен думать, что он, так же как, например, Лукомский, был втянут в дело в самый последний момент; его поставили перед фактом, и он повязал себя своей хвастливой болтливостью. Впрочем, вполне возможно, что тщательное судебное расследование могло бы раскрыть, что Филоненко был глубоко замешан в заговоре. В любом случае очень трудно выяснить роль Филоненко в Ставке, потому что, с одной стороны, поведение его весьма скользкое, а с другой стороны, отношение к нему в Ставке было весьма изменчивым. То он persona grata у Корнилова, то его едва терпят рядом с ним, то его приказывают арестовать, а то ему дают специальный поезд, чтобы он выехал в Петроград. Как утверждают свидетели, он то нападал на меня, то уверял, что без меня невозможно ни одно правительство. То он настаивал на отставке Лукомского, то обсуждал вместе с ним и Корниловым состав будущего кабинета, в котором требовал для себя пост министра иностранных дел, и лишь на худой конец «соглашался» выступать как министр внутренних дел. Насколько я помню, Лукомский писал, что во всех своих отношениях с Корниловым Филоненко проявлял полное согласие со всеми планами генерала и часто говорил, что идет с ним рука об руку, и в то же время Филоненко в Ставке «не доверяли».
Даже об аресте Филоненко существуют две версии. В соответствии с одной, он сам попросил, чтобы его арестовали, поскольку «как представитель Временного правительства он должен быть на его стороне, хотя он всем сердцем симпатизирует Корнилову». Согласно другой версии, «заметив полную перемену в Филоненко и принимая в расчет обстоятельства, генерал Корнилов объявил, что он задерживает его в Ставке». Что же происходило? Утром 27-го, получив мою телеграмму об отставке Корнилова, в кабинете последнего собрались Лукомский, Завойко, Аладин и Филоненко. Они обсуждали создавшееся положение, когда в ходе разговора Филоненко заявил, что ему нужно выехать в Петроград, куда он был вызван. Завершив разговор, Корнилов и Лукомский покинули кабинет и вместе вышли. Сразу же после этого из кабинета в вестибюль вышел Завойко и сообщил присутствующим, что «Филоненко только что попросил, чтобы его арестовали». С другой стороны, Лукомский при встрече с Трубецким сказал ему, что «с Филоненко взяли слово не покидать это место». Сам Филоненко положительно утверждает, что это не он попросил, чтобы его арестовали, но что он был задержан Корниловым, и это произошло во время утреннего разговора в кабинете Корнилова. То, что Лукомский подтверждает слова Филоненко, свидетельствует о том, что версия последнего более правдоподобна.