в таком случае здесь в игру вступят те силы, которые ждали, как будут развиваться события, то есть посланники, которые собрались в Петрограде, и те группы, которые были организованы для оказания помощи с тыла в нужный момент.
Украинцев. А у вас сложилось впечатление от доклада Савинкова по реформам в армии, что им придавалось большее значение с общей политической точки зрения, чем чисто военным?
Керенский. 10 августа я принял отставку Савинкова, потому что счел его доклад неосмотрительным поступком со стороны человека, которого я сам выдвинул на ответственный пост. Я был поставлен перед свершившимся фактом.
В то же время очевидно, что Савинков хотел любой ценой объединить меня с Корниловым. Мне кажется, что Савинков и Филоненко воспользовались преимуществом своих позиций во всем этом деле. Савинков никогда не стремился разделаться с Временным правительством или со мной. Такого плана у него и в помине не было. Но он вообразил, что он умнее всех, хотя на самом деле нашлись люди, которые перехитрили его. Он был лишь инструментом, подготовленным для того, чтобы выполнить свою часть работы, которая проводилась вокруг Корнилова.
[В своих показаниях Савинков подтвердил мое предположение, сказав: «Несмотря на то что я был свидетелем постоянно растущего напряжения отношений, я не оставлял надежду, что, работая вместе, А. Ф. Керенский и генерал Корнилов сумеют реализовать твердое революционное правительство, и я пытался изо всех сил добиться сближения между А. Ф. Керенским и генералом Корниловым».]
Украинцев. Еще вопрос, касающийся переговоров, состоявшихся по возвращении из Ставки после совещании от 16 июля. Разве Филоненко не предложил образовать специальный военный кабинет внутри Временного правительства?
Керенский. Этого я не помню. Я не разговаривал с ним об этом. Я помню разговор, который состоялся здесь 29 августа. Как я уже говорил, Филоненко на самом деле пытался с помощью Савинкова перевести разговор, состоявшийся в Ставке о диктатуре, в такое русло, чтобы можно было представить, что он имеет отношение к теме, которую также обсуждали во Временном правительстве, а именно — военный кабинет. Но один разговор был далек от другого, как небо и земля, и ничего общего между ними не было. Нужно быть идиотом или притворяться им, чтобы серьезно предположить, что Временное правительство либо я когда-либо могли думать о Филоненко как о возможном члене Временного правительства. Это абсурдное, нелепое предположение! Здесь видна лишь неуклюжая попытка выпутаться из дурацкого положения. Я еще раз повторяю, что Филоненко на самом деле проводил переговоры с Корниловым, но они не имели никакого отношения к «военному кабинету».
Председатель. Разрешите поблагодарить вас, господин Керенский, за ваши показания.
[Если кто-нибудь прочитает мои свидетельские показания до конца, то поймет, какой волей и какой степенью веры в окончательное торжество истины должен был обладать человек, чтобы молча выносить ту яростную травлю, которая продолжалась долгое время. Безмолвно смотреть, как яд сомнения все глубже проникает в самую гущу народа, постепенно ухудшая мои отношения с ним; видеть, как даже самые сознательные круги демократии не способны постичь причины молчания правительства, которое они ошибочно принимали за подтверждение «разоблачений», производивших впечатление убедительных «внешних свидетельских показаний». (Я цитирую резолюцию Бюро Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов от 12 сентября.)
Поднял ли кто голос в защиту людей, за которыми непристойно охотились, просто потому, что, исполняя свой долг по отношению к государству и к общественности, они хранили молчание, связанные тайной следствия, которую бесстыдно нарушали другие? Только сейчас я получил возможность сказать свое слово.
Кажется, слишком поздно. Дело сделано.
Слова, которые я произнес на Московском совещании, оказались пророческими: «Если люди окажутся недостаточно умными и сознательными, то Русское государство погибнет, его зальет волна разрушения, развала и предательства».
А люди, недавно рожденные для свободы, столь великой в прошлом, но теперь обманутой и униженной, пляшут и корчат рожи в отвратительном дурацком колпаке перед своим жестоким хозяином из Берлина.
И все же не отчаивайтесь! Не проклинайте народные массы; не покидайте их. Идите к народу со словами суровой правды; пробуждайте его дремлющую совесть, и скорее, чем вы думаете, мужество его проснется и разожжет священное пламя его любви в Родине и Свободе!]
Керенский и Корнилов. Ответ
Я должен начать свои заметки к статьям господина Уилкокса «Керенский и Корнилов» в сентябрьском и октябрьском выпусках «Fortnightly Review» с краткого вступления, которое вызвано некоторыми заключительными словами автора. На странице 517 он говорит: «Правда, что цепь показаний еще не завершена. Еще не заслушан один из главных свидетелей — Керенский. До сих пор он удерживался от публикации своей версии этого дела, но, делая это, он оставил без опровержения утверждения его собственных коллег и агентов, сурово оспаривающих его постоянство, стабильность и последовательность, если не сказать больше! Вероятно, теперь он заговорит и восполнит серьезный пробел, который до сих пор остается в деле Корнилова». Этот единственный серьезный пробел давно уже заполнен; моя версия дела Корнилова опубликована в России в июне этого года. Сразу после моего прибытия в Англию я предпринял шаги, чтобы подготовить английский перевод моей книги о деле Корнилова, и если эта английская версия до сих пор не увидела свет, то лишь потому, что серьезные препятствия преградили ей дорогу, что едва ли можно было ожидать в свободной Англии. Однако эта английская версия должна появиться в ближайшем будущем, и это обстоятельство позволяет мне сделать замечания по поводу статей господина Уилкокса достаточно короткими и лишенными подробной аргументации.
Я не думаю, что у меня есть необходимость объяснять, почему я молчал все время, пока находился у власти, и перед большевистским coup de main[34] устранил возможность приведения генерала Корнилова под суд. Главнокомандующий русской армией совершает тяжкое преступление против государства в самый пик войны; он пытается вынудить правительство силой оружия «принять его программу», то есть открыто пытается предпринять вооруженное восстание против правительственной власти своей страны. После провала этой попытки Временное правительство назначает специальную следственную комиссию, чтобы расследовать обстоятельства дела и отдать под суд генерала, преступившего свой долг, равно как и его сообщников. Было ли возможно для меня, премьер-министра Временного правительства и главного свидетеля по этому делу, разглашать тайну предварительного законного расследования и объявлять перед судом мое собственное мнение и мои показания по мятежу? Разумеется, нет; молчание до суда — это элементарный долг всех свидетелей, и получилось, что каждый свидетель по делу Корнилова вел себя так, словно он не был заинтересован в сокрытии правды дела. Но помимо этой последней части свидетелей были и обвиняемые, и те, кто слишком тесно сотрудничал с ними, и, наконец, соучастники генерала Корнилова, которые остались на свободе, вне поля зрения следствия. Некоторые эти группы людей, замешанных в деле Корнилова, организовали кампанию в прессе, систематически подстраивая общественное мнение под собственные цели. Для этого они несколько раз публиковали отрывки из материалов следствия, благоприятные для них, делали широкие заявления от имени обвиняемых и свидетелей, у которых были основания бояться, что они тоже станут обвиняемыми; порой они даже прибегали к фальсификации. Если я правильно помню, председатель Чрезвычайной следственной комиссии по делу Корнилова дважды предупреждал общественное мнение о необходимости воздерживаться от осуждений и заявлений по делу до суда. Между тем более чем пристрастная кампания в прессе продолжалась. Однако правительство не стало прибегать к репрессалиям по отношению к этим органам прессы, которые так грубо оскорбляли молодую свободу слова в России. Правительство считало, что общественный и независимый суд будет лучшим ответом на эту кампанию клеветы и что этот суд лучше, чем любые репрессии, научит необходимости правильно использовать свободу печати. Однако анархия, захлестнувшая Россию, разрушила возможность легального суда по делу Корнилова. Поэтому предубежденные и лживые сведения, которые печатали в российской прессе, стали на некоторое время единственным источником информации о деле Корнилова как в России, так и в остальной Европе.
Я делаю эти вводные замечания для того, чтобы показать, откуда возникли измышления, циркулировавшие во всех направлениях в качестве «правды» об обстоятельствах корниловского выступления. Чтобы подчеркнуть это, я обращаю внимание на главные неточности господина Уилкокса, но при этом я ни в коем случае не желаю хоть как-то усомниться в добрых намерениях их заблуждающегося автора.
Между тем следует признать, что под влиянием предвзятых материалов, которыми располагал господин Уилкокс, последний сильно склонился на сторону своего героя, Корнилова, — до такой степени, что иногда готов даже «исправлять» факты, если они не соответствовали его схеме событий. Это выказывает его расположение к генералу Корнилову; но об этом я скажу позже.
Господин Уилкокс начинает свою статью словами: «Открытое столкновение Керенского с Корниловым (так странно он называет мятеж генерала Корнилова против Временного правительства) было последним поворотным пунктом русской революции». С этим я полностью согласен. Я также согласен с тем, что «с того момента триумф большевизма и скатывание России в первобытный хаос стало неизбежным. Брестские договоры, со всем, что они означали для союзников, последовали как само собой разумеющееся, и, вероятно, по этой причине ни одно событие не оказало такого решительного влияния на ход войны, как ссора между Керенским и Корниловым». Господин Уилкокс продолжает: «Следовательно, для нас очень важно понять истинное значение этого инцидента и уметь справедливо распределить ответственность за губительные последствия, вызванные им».