Так мы скитались больше месяца. Запас еды давно был съеден. Питались зернами хлебов, не убранных с полей, и картофелем. Однажды мы отравились несозревшим картофелем, который ели без хлеба и соли.
Сила с каждым днем покидала нас. На привалах, лежа на земле, прислушивались к малейшему шороху. Ноги отказывались идти, от усталости мы их не чувствовали, а поднимаясь с земли, долго не могли наступить на ноги и идти. Даже угроза быть пойманными не могла поднять нас с места привала и заставить бежать от опасного места.
Однажды мы услышали стук мотора мотоцикла. Спустились в кювет. Легли. Мотоциклист, по-видимому, заметил нас; ему показалось подозрительным наше исчезновение; остановил мотоцикл в нескольких метрах от места, где мы лежали в кювете. Эсэсовец, освещая себе путь карманным фонарем, стал осматривать окружность. Мы быстро поползли по кювету в противоположную сторону от эсэсовца. Когда были сравнительно далеко – перебежали в лесопосадку. В лесопосадке набрели на зенитную пушку. Вблизи никого нет. Тотчас же вернулись к шоссе, прячась, настороженно стали выбираться из расположения зенитной части фашистов.
Через несколько дней, голодные, полураздетые, еле держась на ногах, вышли к разветвлению реки Одер на два русла, вблизи Берлина. Через мост, что на главном русле реки, мы не пошли. Мост этот охранялся эсэсовцами. На берегу обнаружили лодку; она была привязана цепью на замке. Воспользоваться лодкой и перебраться на другой берег реки мы не смогли, а вплавь добраться – слишком слабы. Спустились ниже по берегу реки, где был второй мост. Мост этот связывал берег реки Одер с островком, образованным разветвлением реки Одер на два русла. Охраны на мосту нет. Перешли на островок, где укрывались в лесопосадке.
Гестаповцы днем, охотясь на коз на островке, обнаружили нас, подошли, стали спрашивать, кто и откуда мы. Кравченко Евгений Васильевич хорошо владел немецким языком; он объяснил, что мы русские, убежали от бауэра (крестьянина), который бил и плохо кормил нас. Гестаповцы забрали нас и отвезли в тюрьму города Кюстрин. Спрятанные нами на островке сведения о снарядах Фау-2 и другие вещи, очевидно, хранятся и сейчас там.
В тюрьме города Кюстрин мы пробыли семь дней. В августе 1943 года меня и других перевезли в лагерь Заксенхаузен. Здесь начались допросы, сопровождаемые пытками.
В лагере многочисленные блоки (бараки), а среди них блок в два этажа. Всюду в блоках трехъярусные нары, широкие проходы, а в центре проходов по 2 сторонам граненые деревянные столбы. Во втором этаже блока – комната, где гестаповцы производят допрос узников. Рядом с комнатой допроса – карцер. Здесь много трупов замученных пытками узников. Эсэсовцы трупы не убирают и не хоронят. Пытки производятся здесь же в блоке, в центре прохода, недалеко от комнаты допросов.
Пытали меня, Бельданова, Николашина и поляка Юзека (фамилию его не помню).
Первым пытали Бельданова в присутствии всех узников. Узников заставляли смотреть на пытки, очевидно, для устрашения.
Вслед за Бельдановым пытали меня. Подвели к столбу; руки назад; заставили прислониться головой и упереться плечами в граненый деревянный столб. Били резиновой плетью с металлической оплеткой; удары наносили медленно, с оттяжкой; вели отсчет количеству ударов; били до тех пор, пока терял сознание; бросали в карцер к трупам замученных узников. В карцере, когда возвращалось сознание, выводили на допрос. Заставляли сидеть на «корточках», т. е. с согнутыми коленями; движение – удар плетью; терял сознание; опять карцер и снова допрос. Сажали на скамью с вытянутыми вперед руками; движение – удар плетью по голове или затылку; от удара падал со скамьи на пол; поднимался; опять скамья и вытянутые вперед руки. Иногда били «гуманно» не по голове, а по рукам; сидел с вытянутыми вперед руками, боясь пошевелиться; кружилась голова; сознание выключалось; падал; опять карцер, трупы и снова допрос. Заставляли ходить «гусиным» шагом; терял сознание; снова карцер и опять допрос.
В пролет между гранеными деревянными столбами клали шест; подвели; связали руки назад; конец веревки перебросили через шест; подтянули за руки от пола вверх; другой конец веревки закрепили за железное кольцо на граненом деревянном столбе; нестерпимая боль; вывих предплечий; терял сознание. Подвешивали три раза, каждый раз до 40 минут; снова карцер, трупы и снова допрос.
Такие пытки продолжались в течение 15 дней. Все это время находился в карцере среди трупов замученных эсэсовцами узников. Первые 10 дней – ни хлеба, ни воды, последующие пять дней – стакан воды в сутки.
В сентябре месяце 1943 г. Зубок Михаила Наумовича и Кравченко Евгения Васильевича увезли в Бухенвальд. Я и Николашин оставались в Заксенхаузене до конца 1944 года.
В этом лагере мы вели подпольную работу среди узников, имели связи с немецкими антифашистами, которые снабжали нас газетами и листовками на русском языке. Гестаповцы обнаружили листовки. Снова допрос, карцер, трупы замученных узников и опять пытки.
Николашин и Юзек погибли в Заксенхаузене от пыток, их трупы были сожжены в крематории.
Меня и Бельданова спас русский военнопленный – врач Черноокий Владимир.
После очередных пыток меня и Бельданова доставили в бессознательном состоянии в «ревир» (лагерная больница). В «ревире» две палаты: одна для смертников, другая для заразнобольных. Меня и Бельданова принесли в палату смертников. Гестаповцы в эту палату не ходили. Обслуживающий «ревир» персонал были узники, которые нас не трогали. В их обязанности было вменено – вынос трупов умерших узников в крематорий. В палате смертников я и Бельданов пробыли месяц. Когда я пришел в сознание в палате смертников, я считал, что пришел мой смертный час. Лежал неподвижно, чтобы не вызвать боль измученного тела. Мысленно прощался с близкими, родными мне, дорогими людьми. Иногда душа моя была опустошена: я был ко всему безразличен, безразлично воспринимал мысль о «неизбежном», т. е. смерти; не обращал внимания на стоны окружавших меня полумертвых узников, не обращал внимания на участливые заботы таких же несчастных, как и я, узников, обслуживающих «ревир».
Спустя месяц врач Черноокий В. перевел меня и Бельданова в палату заразнобольных. Гестаповцы во время обхода боялись подходить близко и прикасаться к постели больных. Мы этим воспользовались. Ко времени обхода гестаповцев мы накрывали головы одеялами, гестаповцы, не тревожа нас, проходили мимо.
Из Заксенхаузена узников отправляли в концлагерь Нейенгамме. С очередным этапом меня, Бельданова и Черноокого отправили в Нейенгамме. Из одного «лагеря смерти» волею судьбы я попал в другой «лагерь смерти» и оттуда на «корабль смерти» – «Кап Аркона».
В апреле 24 числа 1945 года днем узников «лагеря смерти» Нейенгамме выгнали из блоков. Часть узников на автомашинах, а часть пешим строем доставили на станцию железной дороги. Загнали в товарные вагоны. Вечером доставили в порт Любек. В тот же день ночью нас перегнали в трюмы на борт «Кап Аркона».
Трюмы переполнены людьми. Воздух пропитан кислым запахом потных тел, запахом разлагающихся трупов умерших узников от голода и болезней. Эсэсовцы трупы умерших из трюмов не выносили.
С 24 апреля до 3 мая – дня трагедии на «Кап Аркона» – узникам выдавали на сутки: 200 граммов эрзац-хлеба с древесными опилками и 200 граммов маринованной свеклы.
Истощенные голодом и болезнями узники умирали каждый день. Я был в очень плохом состоянии: не мог без помощи товарищей ни встать, ни ходить. Я считал, что обречен на смерть. Лежа в трюме, я большую часть был в забытьи: не замечал и не обращал внимания, что происходит вокруг меня. Забываясь, вспоминал Родину, милых, любимых детей и жену. Я забывал, где я. Лишь громкий стон умирающего либо окрик эсэсовца возвращал меня к действительности. Тогда чувство безнадежности и отчаяния вновь овладевало мною. Спазмы перехватывали дыхание, горько-соленые слезы текли по щекам, плакал беззвучно, потом рыдал. Успокоившись, наплакавшись, забывался.
В ночь на 3 мая фашисты торпедировали находившееся в Любекском порту судно с женщинами и детьми. Мы видели через иллюминатор, как женщины с детьми прыгали в воду с борта тонущего судна. В море на катерах патрулировали эсэсовцы и расстреливали спасающихся. Были слышны полные ужаса и отчаяния крики матерей и плач детей.
В эту ночь из нашего трюма через иллюминатор ушли пять человек: Бельдянов, Ковалев, остальных фамилии я не помню. Они достали где-то пробковые пояса и спустились в воду. Удалось ли им спастись или они погибли, я не знаю.
3-го мая в 11 часов дня, лежа в трюме, я услышал два разрыва бомб, сброшенных на борт «Кап Аркона» английскими бомбардировщиками. Бомбами и были повреждены машинное отделение и борт корабля. На «корабле смерти» вспыхнул пожар.
Огромное судно «Кап Аркона» накренилось и начало тонуть. Трюмы заливало водой. Узники, кто был в состоянии, стали выбегать на палубу. Те, кто был слишком слаб, оставались в трюме и там погибли.
Страх смерти и жажда жизни придали мне силы, шатаясь, я добрался до лестницы трюма, схватился руками за поручни лестницы и, напрягая последние силы, пополз вверх, к выходу из трюма. Вода затопила почти весь трюм, грозно, неумолимо подступала ко мне все ближе и ближе. Вот вода уже у моих ног. Последнее усилие, и я достиг выхода из трюма. Здесь силы покинули меня; руки соскользнули с перил лестницы; я стал падать в воду. Вдруг я почувствовал, что кто-то подхватил меня и вытащил на палубу. Это был узник из Днепропетровска – Ткачев.
На палубе я увидел незабываемую, страшную картину гибели тысяч людей. На корабле бушевал пожар. Люди прыгали в воду с головокружительной высоты борта «Кап Аркона». Всюду крики ужаса и смертельного страха. Пулеметные очереди. В море – каша людей, и среди них катера фашистов, стрелявших из пулеметов в несчастных узников.
На палубе «Кап Аркона» та же страшная, незабываемая трагедия. Истощенные голодом узники обнаружили бочку с маринованной свеклой. Голодные люди, не обращая внимания на бушующий огонь, на стрельбу, на крики гибнущих в море, бросились за свеклой. Около бочки образовалась пробка: сильные сбивали с ног слабых, слабые падали, их тела топтали другие.