Ф. М-98. Оп. 3. Д. 16. Л. 106–111 об.
Я очень вас прошу в честь Дня Победы над немецкими фашистами опубликовать в газете «Комсомольская правда» и передать по радио 8-го или 9-го мая после 15 час. дня по московскому времени мою чистосердечную благодарность и от числа 51 человека военнопленных, солдат и офицеров, которые были приютины на некоторое короткое время жителями деревни Линовка Дашковского с/совета Быховского района Могилевской области в период 1941–1942 гг. Жители этой деревни очень много спасли нас, молодых солдат, офицеров и военнопленных украинцев, которых с могилевского лагеря немцы отпускали по домам, от немецких карательных отрядов, которые при встрече любого из нас расстреливали как партизана, без разбора.
Все офицеры, солдаты и военнопленные, которые временно скрывались от немцев, находили безотказную защиту своей жизни от немцев в этой деревне. Конечно, домой в это время никто и не думал пробираться, да и не у всех была родина-дом на Украине и Белоруссии. Многие были из г. Горького, с г. Костромы, я помню, звали его Александром, учитель-математик, в армии он был лейтенантом, красивый чернявый молодой человек, он очень многим солдатам давал короткие советы и организовал из нас группы, ушли мы в партизаны. В этой группе был и я. Еще был с нами лейтенант из г. Орша, тоже учитель, его фамилия Никольский Петр, очень образованный человек.
Помню своего задушевного друга из г. Запорожье, Василий по имени, фамилию я забыл. Мы с ним вдвоем переплывали реку Днепр. Он хорошо плавал, а я как топор, и вот он меня перетаскивал, лежа на березовом полене, он меня тащил по Днепру километра 2–3 по течению, как родного своего, и все же перетащил меня на правый берег. И вот мы случайно оба, друг с другом не знакомые, подружились и зашли переночевать в деревню Линовка, где нас, конечно, спрятали от немцев. Первая женщина-вдова деревни Линовка приютила нас двоих – это была солдатка-вдова, ее муж был убит на финской войне, она осталась с 11 лет сыном Мишей.
Это была Аксинья Елина, вторая наша была спасительница – тоже вдова – Екатерина Елина, мать двух близнецов-сыновей, по 3 годика каждому, ее мужа убили на финской войне. Таких было много людей в деревне.
Лично моя спасительница моей жизни – это была женщина-вдова погибшего мужа на железной дороге Матрена Апанасовна Елина, с 1913 г. рождения, она жила с дочерью 7 лет Ниной и отцом Апанасом. Они меня, как родного сына, приняли и некоторое время спасали от немцев. А когда я ушел в партизаны, я по ночам по заданию командира партизанского полка с его личным адъютантом Бобковым Володей приезжали в дер. Линовка к этой Матрене Апанасовне и через нее узнавали о благополучии жизни жены и дочерей нашего командира партизанского отряда, которые жили на разъезде 5–6 км от Линовки.
Дорогие мои однополчане, которые проживали в 1941–1942 гг. в деревне Линовка и остались в живых, откликнитесь и поблагодарите жителей деревни Линовка. Я лично от всего своего сердца со слезами на глазах благодарю всех жителей дер. Линовка, а самое главное – это Матрену Анапасовну Елину, Екатерину и Аксинью Елиных, а также бывшего счетовода ихнего колхоза Лавра за их человеческое сердце и их бесстрашие перед немцами из-за нас. Но а если погибли из наших 52 чел., то я и от их, мертвых, благодарю всех жителей дер. Линовка, а кто остался в живых, я думаю, он откликнется и сам вас поблагодарит. Мог бы больше описать, на это надо время и место в газете… До свидания, мои спасительницы.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 17. Л. 42–42 об.
Удивительное явление жизни – наш советский человек. Для буржуазного запада он является непонятным, загадочным. Удивляются там, откуда в нашем человеке столько самоотверженности и веры, как они говорят, фантастической веры в свои принципы и идеи. В свое время немецкие фашисты не поняли этого, за что и поплатились своими собственными головами.
Я был на фронте с первого и до последнего дня войны, а поэтому мне пришлось очень много видеть героических и самоотверженных поступков наших людей. Но особенно мне запомнился один.
Это произошло в 1942 году в лагере военнопленных, который находился недалеко от города Бобруйска.
Немцами из пленных была организована специальная хозяйственная команда. Подбирались люди надежные, которые безропотно принимали немецкий порядок жизни и даже помогали его поддерживать. Так казалось немцам да и нам сначала. Вся команда пользовалась преимуществами: работали они на более легких работах и без конвоя. Даже ездили по деревням собирать продукты, но с немецкими солдатами. А некоторые с немецкими конвоирами водили нас на работу. Старшим в этой команде был военнопленный Грозов, человек независимый и строгий, немцы доверяли ему. Мы презирали эту команду, называя ее «немецкой дружиной», держались подальше от них и особенно от Грозова, думая, что неспроста даны им такие привилегии. Но выводы наши оказались преждевременными.
В наши руки часто попадались листовки, напечатанные в типографии и на машинке, призывающие к борьбе с немецкими оккупантами. Ясно, что они попадали с воли и что здесь действует подпольная организация.
Через некоторое время мы установили связь с подпольной организацией. К нашему удивлению, организатором и руководителем подпольной работы был Грозов. У них был план: поднять восстание и освободиться из плена. Более того, через жителей деревни была установлена связь с партизанами, они должны были помочь освободиться.
И вдруг Грозова арестовывают. За ним давно наблюдал один предатель, который был завербован немцами. Он увидел, как Грозов передавал листовки одному пленному. Это происходило в конюшне за зоной. Когда они увидели, что предатель видел все, а о том, что он предатель, они знали, т. к. были предупреждены, они бросились на него, хотели убить, но тот убежал. Они разошлись по своим местам, а тот пленный, которому Грозов передавал листовки, исчез совсем, а вечером арестовали Грозова и через два дня приговорили к смерти. Вечером, когда все вернулись с работы, всех пленных выстроили около казармы перед виселицами. Шесть виселиц всегда стояли наготове перед нашей казармой.
К одной из виселиц подвели Грозова. Высокий, худощавый, он еле переставлял ноги. Весь избитый, одежда изорвана, руки связаны за спиной.
Немцы торопились, чтобы скорее закончить казнь, т. к. надвигалась гроза. Кругом потемнело, а молнии с грохотом рвали тяжелые тучи. Падали первые капли дождя, когда зачитывали приказ о повешении.
Когда на шею накинули веревку, было видно, как он шевелит губами, очевидно, что-то говорит, но слов не слышно, очевидно, у него уже нет сил. Когда палач выбил у него из-под ног ящик, дождь лил как из ведра, кругом грохотал гром и ослепляла молния, казалось, сама природа протестует против казни. Как начался дождь, немцы стали разбегаться, а когда выбили ящик из-под ног его, убежали и мы в казарму. Оглянувшись назад, я увидел, что около повешенного столпились люди, а через несколько минут кто-то, глядя в окно, воскликнул удивленно:
– Ребята, а его нет!
Все бросились к окну и через пелену дождя увидели, что на виселице болталась пустая петля. Я понял, что, пользуясь суматохой, его товарищи утащили его и, очевидно, сами схоронят, чтобы не дать немцам издеваться хотя бы над трупом.
Гроза прошла, и дождь перестал. Немцы заметили, что труп исчез. Они испугались такого самоуправства, забегали, обыскивая весь лагерь. Перерыли все, допрашивали, избивали, но ничего не нашли.
Утром, как обычно, всех пленных повели на работу. У ворот лагеря собралось все начальство, тут были какие-то не знакомые нам люди в штатском, как мы определили, из гестапо или управления. Всех тщательно пересчитывали, проверяли.
В этот день мы работали на погрузке леса, хозяйственная команда тоже рядом с нами. Их законвоировали и лишили всех привилегий.
Спрашиваем у них, куда девали Грозова. А они отвечают: «Не знаем, может, на небо вознесся, может, сам бог спустился и забрал его в рай за муки праведные. Сами видели, что делалось на небе».
А верующие восприняли эту шутку вполне серьезно.
Вечером все начальство лагеря заявилось в наш барак. Мы, стоя, замерли у своих нар, ожидая, что будут обыски, аресты, истязания. В соседнем блоке, где помещалась хозяйственная команда, тоже стояли так же, как и мы. Весь блок нам был виден через широкую дверь, которая обычно была заколочена.
Но случилось не так, как думали мы. Заговорил комендант и стал хвалить смелость и товарищескую взаимопомощь русских солдат. Все ждут, а чем же он кончит свою речь, но он в конце сказал, что пусть признаются, куда исчез труп, и что за это наказывать он не будет, что немцы тоже уважают храбрых русских солдат.
«А если он жив, – немного помолчав, добавил комендант, – я ему дарю жизнь. Но я уверен, что он мертв».
Все молчат. На уверения коменданта никто и внимания не обращает. Разве можно верить его слову. Заговорил немец в штатском и тоже стал хвалить русских, а потом стал превозносить немецкую империю и ее порядки. Начал за здравие, а кончил за упокой, заговорился так, что даже комендант сморщил недовольную гримасу. Все молчат. Снова заговорил комендант. Уж очень ему было любопытно узнать все, а потому он применил к нам новый метод, уговаривал, хвалил русских за храбрость, но не угрожал. Но мы понимали его по-своему. Уже часа два как уговаривают признаться, а все молчат.
Вдруг в соседнем блоке вышел из строя один пленный и обратился к коменданту: