В это время немцы уже проходили по нашим трупам и добивали наших раненых. Замполита Васю Ступакова они закололи штыком, это было рядом со мной. Я лежала с разбитой челюстью, близко прислонясь к мертвой подруге. У меня в гимнастерке были комсомольский билет, красноармейская книжка, деньги и фото. Их я закопала возле себя в землю. Потом несколько немцев подошли ко мне, начали обыскивать карманы, но ничего не нашли, кроме двух яблок в шинели, которые забрали, принялись допрашивать (из какой части и кем служила, где твоя сумка санитарная). Я ничего не отвечала, они меня поднимали за волосы, но у меня было все лицо в крови и в грязи, челюсть сильно разорвана. И один из них говорит: «У нее разбита челюсть и отнялся язык, она ничего не говорит». Тогда офицер, что стоял в стороне, взял и выстрелил мне в спину. И сказал на ломаном русском языке: «Пусть подохнет». И ушли в свои части в сторону г. Молгабека.
Мне показалось, что меня прибили к земле. Я попыталась перевязать себя, у меня в кармане были бинты, но с перевязкой у меня ничего не вышло, так как правая ключица у меня была пробита, бинты сразу стали окровавлены. Кровь сильно пошла из груди, я теряла сознание и приходила в себя, я завидовала убитым. Стонал лейтенант Алферов, но я ничего не могла сказать, я задыхалась.
Часов в 7 утра рассеялся туман, немцы проезжали по дороге в сторону Молгабека. Это место продолжали засыпать снарядами. Я от них не спасалась. Мне было безразлично. Шинель моя пропиталась кровью. А помню, просила: «Убейте меня», – но никто меня не слышал. Я пыталась сказать, я задыхалась. Очень хотелось жить, но на спасение жизни не было никакой надежды: помощь оказывать было некому. Санинструктор и фельдшер остались на НП.
Мне очень хотелось спать, но я боролась, я знала: если я усну, больше не проснусь. Очень хотелось пить, хотя бы из какой-нибудь лужи, но ее не было, – все же жить очень хотелось, но оставаться на занятой позиции я боялась больше смерти. Боялась, что будут издеваться. Сколько времени было, я не знаю, но солнце было уже на обед. Снаряды продолжали рваться.
Я подняла голову и со стороны кукурузы заметила бойца с красной звездочкой. Он меня тоже увидел, что я среди убитых живая. Подошел, но я его не знала – он из другой части. Он меня взял, перенес в окоп наш, но перевязать было очень трудно, сильно кровь пошла. Он взял наши вещмешки, где было белье наших бойцов, стал разрывать и перевязал мне раны, но я была сильно плохая. Я уже не стонала, только хрипело в груди. Потом он увидел еще бойца, позвал его в окоп. Это был грузин Мусошвили из нашей части. Он был ранен в руку. Он и его перевязал, меня он усадил в окопе, я задыхалась, очень хотела пить, но воды нигде не было даже близко.
И вот мой незнакомый боец заговорил с грузином и назвал себя Володя Галкин из соседнего полка пехоты. Тогда Володя говорит: «Я сейчас достану воды», – и ушел ползком, потому что рвались снаряды и бомбы. Его долго не было, потом вернулся, но воды нигде не нашел, а принес красных помидоров, но я их не укушу, у меня зубы не действуют. Он стал выдавливать сок и поить меня. Мне на мгновение становилось легче, жажда утолена. Потом он говорил, что здесь на огневой (позиции) блуждают лошади, мы уедем! Но потом их побило. Тогда он на меня надел какой-то морской бушлат, вывернул, чтобы звездочек не было (видно), он был вместо жилета. Так я прожила до вечера. Теперь они с грузином берут хорошие шинели, гимнастерки и говорят, что мы, Аня, и для тебя берем, а я такая плохая, что думаю – я не смогу идти, они меня бросят. Прошу Володю: «Будете уходить – добейте меня!» Я боялась, чтоб немцы не издевались, а он говорит: «Раз я сказал, что спасу, брошу (только) тогда, когда ты умрешь!»
Немцы заняли рядом окоп, но они тоже были ранены. Нам надо уйти, чтобы они не видели. И вот меня он стал из окопа выводить. Я сразу упала за окоп. Потом повел по бурьянам в сторону, говорит – Вознесенки. Но как я шла, этого не передашь. У меня сапог за траву зацепится, я его не передвину. У него терпения хватало меня вести. Грузин шел и стонал.
Мы шли так долго, кажется, вечность. Я все время хотела пить, он меня обманывал, как дитя: «Вот дойдем до того бугорка, там есть вода!» Я знала, что нет там воды, но жажда была так велика, что я собирала силы последние и шла дальше. Потом он говорил: «Нет – это за следующим бугорком!»
Мы шли, но мы не знали куда. Потом он оставил нас с грузином возле скирды сена, а сам пошел узнать – какие-то подводы шли по дороге. Долго не было. Мусошвили сказал: «Аня, пойдем, Володя ушел». Но я не смогла идти. Тогда он ушел один. Я осталась стоять, прислонившись к скирде, мне садиться было трудно. И вот я одна в степи ночью в таком состоянии. Но мне не было страшно. Были минуты, хотелось жить, а потом думала – хотя бы умереть, слишком тяжело было. Потом – слышу голос. Это Володя ругает этого грузина, что он меня бросил. И они пришли, и Володя забрал меня и повел дальше. То были подводы русские, но они везли снаряды, а нам сказали: «За этим бугром, если еще не выехала, была санчасть». И опять пошли, но прошли немного.
Я уже дальше не могла даже передвинуть ноги. С трудом сказала: «Идите, а я буду здесь, жива буду – утром, может, кто найдёт!» Володя сказал: никуда не пойдем, сейчас что-нибудь придумаем. Потом он заметил: на другой дороге какая-то тень. Он побежал и возвращается – на мое счастье – с военврачом. Он ехал на линейке, куда – не знаю. Они меня забрали на линейку (положили) сена, полусидя, усадили. Но что это была за поездка – у меня душа расставалась с телом, так трясло! Володя, врач, грузин и ездовой шли пешком. Володя рассказывал врачу, как он меня вел. Потом на рассвете меня привезли в какую-то санчасть, стали обрабатывать раны, делать уколы. Я еще слушала звонкий голос этого Володи Галкина, но уже больше я его не видела. Даже не поблагодарила его за то, что он мне спас жизнь. Потом меня повезли в г. Орджоникидзе в госпиталь. Вылечили. И вот я живу на свете благодаря этому Володе, о котором так мало знаю. Я сейчас замужем, у меня сын, которого я назвала в честь спасителя своего Володи… Муж мой и сын Володя тоже благодарят его за то, что он мне спас жизнь.
…Вот сколько времени прошло, а я все чувствую себя в долгу перед ним. Если он жив, пусть услышит или прочитает слова благодарности той девушки, которую он спас. Мне тогда было 20 лет.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 5. Л. 67–72.
Это было летом 1943 года на 2-м Белорусском фронте во время наступления наших войск. Наше подразделение легкой артиллерии с боем ворвалось в небольшое село Боханы на Могилевщине. Село было почти все сожжено, уцелело несколько окраинных изб. Отступая, фашисты в бешеной злобе обливали бензином дома и поджигали… Оставшееся население, которое не смогло спрятаться, фашисты согнали в гумно (овин) и подожгли его вместе с людьми. На пепелищах лежали обгорелые трупы людей. В другом селе, Корсики жителей согнали в большой сарай, заперли его и подожгли. Если кто через пламя прорывался наружу, немецкие автоматчики тут же расстреливали их.
И еще страшное злодеяние произошло под Могилевом (название села не помню). Там не оказалось сарая: все было сожжено, а жители ютились в землянках и погребах. Поэтому фашисты сделали так: фашистские автоматчики согнали жителей села в кучу (их было из 150 дворов села около 500 человек). Там были женщины, дети, старики, подростки. Им было приказано лечь, потом подвозили возами солому, обкладывали кругом и наверху и подожгли. Кто пытался выползти из огненного ада, того автоматчики добивали пулями… И только чудом, вся обгорелая, еле живая, осталась женщина в живых. Она и рассказала, как все происходило… До прихода советских войск кличевские партизаны совершили отчаянный налет на немецкие гарнизон и войска, находящиеся там в отступлении. Немало убили партизаны врагов – около сотни, взяли трофеи. Назавтра прибыли новые части фашистов и по приказу фашистского подполковника фон Штаубе начали жестоко мстить мирному населению, считая село партизанским. За несколько дней до нашего прихода они согнали стариков, женщин и детей и совершили вышеописанное злодеяние.
Наши бойцы собрали останки сожженных людей, вырыли могилу, с почестями похоронили погибших, поставив деревянный обелиск со звездочкой наверху. На щите химическим карандашом написали: «Здесь похоронены советские люди – верные патриоты нашей Родины. Вечная память героям! Смерть немецко-фашистским оккупантам! Август 1943 года. Бойцы № подразделения».
Другая жестокая картина поразила нас, когда мы подошли к кирпичному домику, возле которого стояла старая береза. На нижнем суку висел изуродованный труп с дощечкой на груди. «Это партизан. Такую смерть получит каждый». Молча мы сняли фуражки и почтили память героя минутным молчанием. Вдруг один партизан, который вместе с группой партизан вышел из леса, воскликнул:
– Мурат! Друг мой! Эх, изверги!.. – и заплакал по-мужски. Повешенным оказался партизан-разведчик по имени Мурат Магамбетов, из далекого казахстанского аула, что на Актюбинщине, как сообщил нам его друг Николай Савельев из Гурьевской области. Около двух лет вместе воевали, спали, делили хлеб-соль пополам, в общем – жили, как братья. И в разведку вместе ходили. А вот в последний раз Мурат отправился в разведку один.
«Я, мол, быстро узнаю, сколько там фрицев, и обратно… Одному удобнее, менее заметнее…» И вот не вернулся. Попался в руки палачей. Труп его сняли с дерева, и тут все увидели варварские следы пыток, ужасных и невиданных. Кисти рук, голени ног и кости их переломаны (видимо, вызывали ужасную боль, чтобы не выдержал – заговорил, но он молчал), глаза выколоты, тело все в ожогах и ссадинах, а на спине и груди вырезаны ножом две звезды… Под ногтями торчали иголки.
– Как же ты, сынок, выдержал такую адскую боль?! – воскликнул бородатый партизан. Женщины-партизанки захлюпали и начали сморкаться в платок…