Вокруг здания и между стволами деревьев парка валялись трупы. Те, что были в серо-зеленых мундирах, с касками, почти все лежали на спинах, устремив свои остекленевшие глаза ввысь, к небу, как бы моля своего бога о пощаде за свое подлое злодеяние. Другие лежали ничком, неестественно распластавшись по земле. Они были черные, обгоревшие. Тот, у которого остановились пулеметчики, лежал метрах в десяти от здания. Ему, видимо, удалось выброситься из окна и отползти. Кисти рук, впившиеся пальцами в утоптанную на тропинках землю, были не тронуты огнем. Это были обыкновенные руки солдата, отполированные под бронзу солнечным загаром. Такого же цвета была небольшая полоска шеи выше воротника гимнастерки. Волосы на голове сгорели, и сквозь трещины обуглившейся кожи виднелся череп. Уши, покрытые водянками, были целы, но распухли. Одежда на спине и боках, ремень и обмотка на правой ноге истлели и слоем пепла покрывали почерневшую кожу. Из-под тела проглядывали остатки обмундирования цвета хаки. Одна нога была в ботинке, левой же ступни не было. Сквозь обгоревшие бинты на землю просочилась кровь, следы которой алели на тропинке. По характеру ранения догадались, что это был труп командира стрелкового отделения, раненного вечером. Документы, сохранившиеся в кармане гимнастерки, подтвердили догадку.
Зрелище было куда ужаснее, чем то, от которого содрогнулся Теплов, когда увидел обезображенный труп (лейтенанта) Сатпаева (первой потери отступавшего батальона). Но сейчас он стоял здесь и не отворачивался, как в ту ночь, а смотрел на это тело и весь трепетал от душившей его ярости, как трепетали все стоявшие рядом. «Этого нельзя простить… никогда».
Через час бойцы разобрали завалы. Извлекли из-под обломков обгоревшие трупы, скелеты с кусками мяса и отдельные члены погибших при пожаре людей и бережно уложили их в братскую могилу. Речи, с которыми выступило несколько бойцов и командиров перед тем, как прозвучал прощальный салют, были краткими и диктовались только одним чувством – ненавистью. «Месть, беспощадная месть – вот единственно возможная плата по этому кровавому счету», – таков был смысл этих речей.
А когда над могилой вырос холмик, к бойцам, построившимся по подразделениям, обратился комиссар батальона старший политрук Медведев: «Товарищи! На этом месте будет поставлен памятник. Но это со временем, после победы. А сейчас надо драться! Много вам еще придется пройти по дорогам этой жестокой войны. И много людского горя увидеть. Но, где бы вы ни были, вы не забудете о том, что пришлось увидеть сегодня. А когда вам будет особенно трудно – пусть перед вами встанет этот дом и эта могила, и вы найдете в себе силы одолеть врага в самом безвыходном положении. И еще. Всем тем, кто этого не видел, скажите: “Хочешь жить – убей фашиста! И не только фашиста, но и всякого другого, кто посмеет перейти рубежи нашей священной земли”».
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 57. Л. 200–203 об.
Это было в 1941 году. 17 сентября фашисты подошли под г. Ленинград, г. Пушкино. Мне было 15 лет, и мама переживала, что я плохо кушаю. И вот с этого дня я стал вспоминать, почему плохо в то время кушал.
Нас, всех мужчин, и меня в том числе, угнали в фашистские лагеря, где начался фашистский ад. Дохли (мы) как мухи с голоду, холода, тифа. Я и четыре человека со мной, которые работали, решили бежать вместе. Оружием была лопата. И она помогла убить часового, и мы разбежались кто куда.
Я попробовал пробиться в Ленинград, но (это было) невозможно, и мне подсказали пробираться в тыл, в г. Луга, это 136 км от Ленинграда. Там (сказали) есть партизаны. Тяжело было пробираться голодному и холодному. В наших деревнях даже не открывали дверей. Их фашисты напугали, что, если кто будет пускать посторонних, значит, скрываете партизан. Значит, расстрел.
Ну, где дохлая лошадь, где перекопаем мерзлую землю, найдем картошечку (для питания). Так добрался до Луги. И все проселочными дорогами. По главным (дорогам) везде ждали фашисты, забирали в лагерь. Ну, вот я и стал искать партизан. И, на мое счастье, я встретил коммуниста Павла Семенова, который мне сказал: никого больше не спрашивай, никого, пока живой, а давай устраивайся на железную дорогу на работу. Я стал возражать, что работать на фашистов (не хочу), потому что пионер. (Он ответил:) «Вот и хорошо. Вот такие ребята нам и нужны». Ну, я поверил, пришел. Он меня привел в контору фашистов. Там мне написали записочку, и я пошел на биржу труда. Мне там выдали немецкие документы и устроили меня на железную дорогу стрелочником. Вот теперь я имел право днем и ночью приходить на железную дорогу, что и нужно было.
Первым ко мне пришел Василий Павлов, и мы с ним стали друзьями, он был комсомольцем. Прошло немного времени, и я получил задание заморозить дорогу, это было зимой, чтобы фашистские мерзавцы не могли попасть на заправку и развернуться. Несколько раз было удачно, но однажды был избит фашистом, который здесь командовал, и переведен на разгрузку угля.
Но здесь появилась Екатерина Михайлова, которая приносила уголек, но еще тот уголек, от которого, когда он попадал в топку, все разлеталось вдребезги. А мне это было делать очень просто, я работал на заправке угля. Василий Павлов тоже работал на железной дороге, чистил топки паровозов. И редкий раз он не оставлял гостинца от себя. Он мне однажды показал, какой пришел паровоз «красивый». И нам стало на сердце так легко, что мы в тылу врага, но тоже помогаем фронту, где наши отцы и старшие братья боролись за нашу свободу.
Очень хочется встретиться с Василием Павловым, Павлом Семеновым, Екатериной Михайловой. У нас теперь будет о чем поговорить, раньше мы боялись друг друга, верно?
До скорой встречи, люди, Корелия, Лужана. Будьте любезны, помогите нам встретиться. Поместите письмо в газету. Заранее благодарю.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 60. Л. 8–10 об.
…В боях под Оршей я был ранен и попал в плен. Трудно себе представить мое состояние. Идти в руки врага беспомощным и вместе с тем надеяться, что, может быть, я смогу, что-либо сделать (для) Родины в дальнейшем, придавало мне силы. Перевозка на автомашинах до Минска, обитание в голодном состоянии в недостроенных домах Минска, наконец, дальнейшая отправка в Барановичи, где нас поместили за каменной стеной. Через несколько дней отправка пешком в г. Слоним в концлагерь – все это осталось у меня в памяти до сих пор.
Трудно представить себе сплошную толпу из пленных, которые стояли прижавшись друг к другу, стараясь найти несколько минут для сна. Снаружи холодно, внутри толпы слишком жарко – непрерывное движение нас не согревает, и вместе с этим не хотелось отрываться от своих товарищей, чувствуя их локти, понимая выражение лиц, чувствуя их мысли… нет, если мы и оказались в плену, то мы еще не побеждены.
По дороге в Слоним ослабевших наших товарищей, упавших от бессилия, раненых, безжалостно расстреливали на наших глазах.
Небольшая передышка перед Слонимом. Привал. В нашу толпу вмешались местные женщины с хлебом, и доставшийся мне маленький кусочек черного хлеба дал мне не только физическую силу, но и особенно моральную. Мы с народом, народ нас поддержит. Говорить нам не было возможности, но мы чувствовали их любовь, их надежду на нашу армию, несмотря на наше плачевное состояние. Остальной путь мы (прошли) с чувством несокрушимой силы связи с народом, что и определило нашу дальнейшую деятельность, конечно, если бы мы остались живы.
Говорить о концлагере в г. Слоним – это переживать горькие минуты своей жизни: 2 ложки плесневой муки на один литр воды два раза в день было нашим суточным рационом. Все лежали. Двигаться было трудно. Круговая охрана пулеметчиков по изгороди создавала безнадежность какого-либо побега, но вера в наши последние силы создавала все-таки условия для побега. Необходимо было заготовить дрова на лагерь, и я в числе нескольких своих товарищей вызвался участвовать в этой работе. Охрана была слабой. Нас было 20 человек на трех охранников. Внешне дружеское отношение с охранниками помогло мне с товарищем оторваться от группы и… Скитание по лесам Западной Белоруссии, питание ягодами, обращение к жителям отдельных хуторов помогло нам восстановить силы…
…Остановились в деревне Скробово. Нас было уже 10 человек. Это уже сила…
Без вести пропавшим, как меня считали родные, я был 1,5 года, и лишь первые рейсы с Большой Земли, доставившие нашему соединению оружие, обувь, некоторые дефицитные продукты, дали возможность обменяться маленькими весточками с нашими родными…
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 66. Л. 94–96, 100.
Родился в Смоленской области в Сафоновском районе. У меня есть двоюродная сестра, то есть сестра моей мамы, вот у нее есть дочь, зовут Галей или Светланой, точно никак не вспомню. Мне тогда было семь лет. Еще был брат, звали его Колей, он был в детдоме в Беднодемьяновске. Это недалеко от станции Рузаевка, недалеко от г. Пенза.
Шла война, кажется, первый год. Немцы вступили к нам в начале осени. А в начале лета мы как-то раз сидели дома: мама, я, братик Витя, сестренка Люда, а брат родился как раз в начале войны. И вот мы сидели вчетвером дома, как сейчас помню, пришла к нам тетя какая-то. Наверно, мама ее знала. Пришла и так тихо говорит: «Отца своего хотите увидеть?» Вы прочтете и поймете, какая это была радость. Но радоваться и восторгаться (этой новости) нельзя было: в соседней квартире были фашисты и могли